1/08 - теракт на Angel 0 замяли в прессе;
3/08 - из строя вышли все волшебные палочки с сердцевиной дракона
07/08 - Министерство оказывает помощь молодым предпринимателям - открытие необычного маркета "Звонкая Аллея"
20/08- драконы в Гринвиче! Район оцеплен сотруднками, ведётся расследование;
24/08 - загадочный пожар в Уатчапеле
07.09.19 привет, у нас сменился дизайн, заметили? а еще мы обновили хронологию и сюжет, немного переделали банк, запустили низзлов и в скором времени планируем кое-то еще. подробности здесь

06.09.19 форум перешагнул рубеж в три месяца и в честь этого домовые эльфы закрыли его на ночную профилактику
Так она и думала. С того самого момента, как вычитала в старой книжке о тварях, что отбирают удачу. Через неделю всё наладится. Если внимательно следить за тем, чтобы не покусали вновь. Если не ездить к морю. Если не быть Руби Марш... <читать полностью>

the Last Spell

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » the Last Spell » Прошлое » don't threaten me with a good time


don't threaten me with a good time

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

don't threaten me with a good time
Руби Марш и Джеремайя Дженкинс

https://i.ibb.co/DRkdBB8/Browser-Preview-tmp-3.gif
fall out boys — immortals

вечер, переходящий в ночь, 26/05/1977, паб в Чадли

Паб тогда был ярко-рыжим от оранжевых мантий, фанатских футболок и огневиски в стаканах — "Пушки" запивали очередное поражение. Руби так лихо взяла пример с главных неудачников лиги, что когда рыжее общество отогрелось и взбодрилось, она восседала на столе в чьей-то мантии и распевала «Давайте скрестим пальцы» вместе со всеми, позабыв о том, что у нее горе, траур, вселенская печаль и отчаяние. И песня за песней, слово за слово, она уже чертила вместе с Дженкинсом полетные схемы на салфетке, заплетающимся языком утверждая, что вот он — путь Пушек на вершину рейтинга! Дженкинс не соглашался и вносил неровные правки нетвердой рукой. К утру у Руби была кипа салфеток в кармане, а у Джо — фингал под глазом.



первые n постов -- это перенос эпизода с другой ролевой

Отредактировано Jeremiah Jenkins (2019-09-26 00:17:41)

+2

2

«Если Пушки выиграют — уйду из министерства», решила она перед матчем, добровольно укладывая свою судьбу на плаху, зарываясь головой в песок. Ведь знала, что не выиграют. Для этого даже не нужно было тренироваться все эти годы — любой дурак предсказал бы исход матча, обанкротив букмекеров. Знала и дарила судьбе бесплатный шанс показать — всё идёт своим чередом. Всё правильно. «Я на своём месте», пусть и безнадежно-сером, как мантии победителей. «Если сравняют счёт», «если попадут сейчас в кольца», «если собьют кого-нибудь с метлы» — но даже те, на кого она упрямо ставила, сопротивлялись поражению активнее. Она не смотрела, как поймали снитч — накинув капюшон, начала пробираться к выходу, не дожидаясь пока комментаторский голос достигнет предела громкости. Позорно сбегала, но голос догонял на пустых лестницах, звенел в ушах. «Ведь знала!».

Карл находит её через час — сидящую на бордюре с пакетиком маггловских сладостей на коленях. Вокруг шелестят на ветру фантики. Лицо соревнуется в серости с асфальтом.
Столько знакомых лиц, столько новых талантов, ох, крошка Ру, прости старика. Вот закончишь стажировку и сможешь одна ездить на игры.
Но придётся жать им руки вместо тебя и щеки подставлять.
О, только не говори матушке! — притворно пугается Карл, стирая со щеки блеск чьей-то помады. — Интересный матч, — добродушно продолжает он, терпеливо не замечая пустующий взгляд дочери.
Легко сказать, когда болеешь за победителей.
Тощий юноша с бледными веснушками и острым носом как по волшебству появляется из воздуха и жмёт Карлу руку, долго и в красках благодаря за «такие возможности» и «такое доверие». Подаёт пример непутёвой дочери чиновника, а та лишь наблюдает, как спешно удаляются разбросанные фантики. Сбегают, чтобы угодить под ботинки толпы. Руби разворачивает очередную конфету. В детстве все проблемы решались сладостями. Но, кажется, в двадцать один не так легко вернуться в тот дивный мир, если вместо коленок отца холод бордюра, а за конфеты приходится платить из своего кармана.
Хороший малый этот Уоррен, — качает головой отец, провожая стажера взглядом. «Вот его и удочери». — А ты, стало быть, верила в победу Пушек? В самом деле?
Нет.
«Я надеялась». Надежда, пожалуй, худшая отрава. Сорняк, что надо выжигать изнутри.
Трансгрессируй без меня, — вложив в протянутую ладонь последний леденец, Руби по-детски прячет руки за спину и натянуто улыбается: Я вернусь камином.
Не задерживайся, не то твоя мать... ну ты сама понимаешь. Пожалей папку-то, а?
Скажи, что я у Роба, — машет она рукой в дымчатую спираль трансгрессии и чернильным пятном растворяется в серо-оранжевой толпе.

Нет ничего проще, чем найти камин в магическом поселении. На пути — десятки дверей, но Руби, упрямо шагая вперёд, почему-то бродит кругами. Надеется, что провалится в кроличью нору канализации, но старательно обходит люки на пути. Верит, что сядет на первый попавшийся поезд и умчится прочь от всех забот, но не спрашивает, где найти вокзал. Служебный пропуск висит на шее камнем, тянет прочь от неба, ко дну, домой. Там, где, вероятно, уже щебечет на кухне матушка, зачитывая пухлой домовихе список блюд к ужину. Там, где всё так просто и правильно. Тепло и уютно, стоит лишь сжечь этих чертовых ведьм — веру и надежду. «Я на своём месте». Рука замирает над дверной ручкой. Три месяца. Три чертовых месяца прошло, а закрытые двери всё так же наполняют горло холодом, а голову сомнениями. Гарпии не выпускают добычу, пока не растерзают всё нутро. «Всё как надо». Камин, щепотка летучего под ноги и гори оно всё зеленым пламенем.

Мантикорий хвост! — шипит она, получив дверью по носу — рука вцепилась в ручку. Паб обменивает две фигуры в оранжевом на одну в черном и обжигает взгляд. Руби диковато озирается, но это не она вошла в камин, забывшись. Это фанаты сынов Чадли заливают горечь поражения. Грустно, будто девицы без кавалера, прислонились к стене рыжие флаги. Маленькая пушка под столом вместо огня дышит одним лишь дымом. Остро пахнет огневиски, смесью одеколона с потом и человеческой печалью. Возможно, она всё-таки не заметила люк-другой и лежит сейчас в зловонной жиже, нелепо вывернув колени. «Вздор». Возможно, такой у неё ад. С мучениками в дурацких апельсиновых футболках и меланхолично протирающим стаканы Сатаной.
Мне нужен, — «не летучий порох», оранжевые блики на стекле за стойкой уговаривают остаться. В аду не так уж дурно, если есть с кем соревноваться в градусе жизненных невзгод, — стакан и то, что они пьют.
Как вам игра, мисс?
Интересный матч, — заливая эхо чужих слов огнём, усмехается Руби и щелкает ногтем по опустевшему стакану. У неё праздник, она хоронит своё будущее.
Так говорят.
Зря говорят. Омерзительно, это было омерзительно, — бормочет она, протягивая руку за бутылкой. Злится на волшебника за стойкой, за нерасторопность. Злится на тех, кому и так сегодня не до смеха, за то, что останется из-за них в министерстве. Злится на всех, чтобы не хватило гнева на себя.
В жизни не видела ничего дурнее. Уф, и не пробовала. Это местное? — сморщившись, смотрит она сквозь янтарную жидкость на откровенно скучающего старичка, а тот — ей бы поучиться терпению — лишь кидает в стакан кубик льда. — Верно говорят, что место это проклято — о, вы не знали? — первый квоффл даже маггл бы поймал. А второй атаки вообще не должно было случиться.
Старик пододвигает тарелочку с желтыми ломтиками. Говорят, помогает от желчи.
Стыд. Стыд и позор.
Зря говорят.

+1

3

Ветер свистел в ушах так, что было не слышно крики болельщиков на трибунах. Впрочем, для того, чтобы местные поддерживали домашнюю команду, их скорее нужно было бы проспонсировать пивом, чем хорошими результатами. Да уж, "Палящие Пушки" были клубом неудачников даже не потому что находились внизу турнирной таблицы, а потому что их собственные болельщики уже успели в них разочароваться, а на стадион приходили?... По привычке, что ли? Нет, конечно, все диванные критики были единодушны во мнении, что вот если бы в Чадли появился такой спонсор, как у "Гарпий", то конечно, сразу бы, можно просто весь состав выкинуть и накупить звезд, и вот все тогда классно будет!.. А пока приходилось слушать "да вы нормальные, парни, только без обид, не конкуренты звездам". С тем, что нужен спонсор, был согласен и Дженкинс. Потому что деньги помогали решить много вопросов, не связанных напрямую с качеством игроков: более хорошая экипировка, рабочий персонал, который помогает готовить поле и трибуны к игре (и дают время игрокам сосредоточиться на себе и на игре), в конце концов, игроки перестанут думать о том, как бы им заработать деньги где-то еще и начнут отдавать себя полностью на поле! И вот как только этот момент настанет, так и не нужны будут звезды, надеялся Джим.
"В целом, матч неплох," — говорил себе сквозь зубы Дженкинс, обозревая поле в несколько мгновений спокойствия, пока соперник на своей половине поля разыгрывал квоффл. А вот сектор выездных болельщиков оценивал игру гораздо лучше, не замолкая ни на секунду. Разнообразие хвалебных чантов означало лишь одно: у команды противника сегодня получалось почти все, что они задумывали. У "Пушек" же, пока получалось только не опускать руки. Однако боевой дух был уже на исходе. Игра была жесткая, ультимативная, но Дженкинс гордился стойкостью своей команды. "Сеннекские Соколы" были в своем репертуаре, и обе команды уже получили несколько "украшений". Элис, охотница "Пушек", была практически бесполезна со сломанной ведущей рукой, но замены для нее сегодня не было. Джим видел, как вратарь периодически дергает плечом, пытаясь избавиться от дискомфорта. Дженкинсу же сильно мешала рассеченная бровь, но останавливать ради этого игру капитан не хотел. Вскоре и не пришлось: ловец гостей поймал снитч, сделав счет окончательным: 60-250.
В раздевалке особой трагедии не было, скорее было "как обычно грустно" и от этого становилось тошно. Хотелось другой игры, другой жизни, и каждый раз перед матчем они надеялись (а скорее Дженкинс был виноват в том, что у него каждый раз получалось вдохновить команду), что вот в этот раз все точно будет по-другому! Чаще всего не получалось, и во рту оставался горький привкус разочарования, который хотелось смыть чем-то еще более горьким. Поэтому "Палящие Пушки" грозили превратиться в команду алкоголиков, учитывая насколько дружно они посещали паб "Сломанная метла". И хотя выбор на заведение пал исключительно из-за вкусовых предпочтений команды (здесь одновременно был и сносный шотландский огневиски, и достойный выбор сидра, и смородиновый ром для тренера МакКормак), все равно прослеживалась какая-то космическая ирония, что именно этот бар стал домашним для "Пушек". Иронию оценили и болельщики, наполнившие бар ярко-рыжей атрибутикой команды и регулярно делающие хорошую выручку пабу. Болельщики и были главной движущей силой "Пушек". Легко благодарить зрителей, когда ты на коне, а вот когда фанаты остаются с тобой даже в такие времена -— это ценно. "Пушки" постоянно получали напоминание, что их болельщики все еще с ними, потому что в "Сломанной метле" первый раунд напитков для игроков был всегда бесплатным, независимо от счета. И это утешало и помогало согреть сердце, душу и тело после игры.
Став капитаном, Дженкинс приобрел свой набор привычек и ритуалов. Так, после игры, когда они грязные заваливались в раздевалку, он никого не трогал, оставляя игроков наедине со своими мыслями и чувствами. И только уже потом, по дороге в паб, он находил время, чтобы успеть поблагодарить каждого за игру. Критику он успеет сказать и на следующей тренировке, а после игры нужно было поддерживать пресловутый "командный дух". Хотя Джим никогда не называл "пресловутым" и высоко ценил важность морального настроя команды.
Обойдя всех оставшихся на попойку, поздоровавшись с ультрас-фанатами клуба, которых он знал уже не хуже игроков за четыре года пребывания в Чадли, по обыкновению на автомате Дженкинс направился к барной стойке. Чэд, хозяин заведения, был сегодня один, а Джим, прежде чем напиться, был не против отвлечься от мыслей об игре, да и напиваться чем-то вкусным (вроде огневиски с щепоткой корицы, медовым ликером и розмарином) было бы гораздо приятнее.
Разведав обстановку на кухне (слямзив сэндвич с ростбифом), Джим нерасторопно надевал фартук, разглядывая через круглое окошко посетителей. Взгляд остановился на хорошо знакомом лице, которое давно не видел. Дженкинс присвистнул, и, забыв сэндвич на полке, толкнул дверь в зал.
— ...Первый квоффл даже маггл бы поймал. А второй атаки вообще не должно было случиться, — услышал он окончание предложения Руби, протискиваясь за барную стойку. Он хлопнул по плечу Чэда, кивков головы предлагая ему отдохнуть, и поменялся местами с хозяином.
Марш была слишком занята содержимым своего стакана, чтобы заметить что-либо вокруг. Джим поморщил нос (и тут же вспомнил, почему же лучше этого сегодня не делать — он словил бладжер в лицо незадолго до окончания матча), смотря на старую знакомую. Опущенные плечи, сгорбленная спина, и такое количество желчи говорили лишь о том, что Марш явно не привыкла видеть столько поражений "Пушек" и была опечалена сверх меры поражением от "Соколов". Или же эту темную головку волновал не только квиддич.
— Стыд. Стыд и позор, — выплюнула она напоследок.
Джим оперся локтями на барную стойку прямо перед ней, и их головы оказались на одном уровне. Осталось только обратить внимание девушки на себя.
— А знаешь, нам в команду нужен толковый критик, я тут подумал. Ну, чтобы противопоставить что-то моему непроходимому, граничащему с дебилизмом оптимизму. Попробоваться не хочешь? — Джим улыбнулся и облизал губы. Ему вообще хотелось щелкнуть Руби по носу и сказать "хватить киснуть, а то пущу тебя на лимонные дольки", но ей больше не тринадцать, и сидят они не в гостиной Хаффлпаффа после поражения от Гриффиндора.
Но он и так был рад видеть хорошо знакомое лицо. Тем более, ему льстило, что это лицо болело не только за своих любимых "Холихэдских Гарпий", но и находило время для того, чтобы добраться в Чадли и потратить два с половиной часа в жизни на игру, которая ее разочарует.  Это было очень ценно. А Дженкинс умел ценить и запоминать такие моменты. Чтобы скрыть улыбку, рисковавшую стать слишком яркой для дня поражения (ну в конце концов, скажут же еще, что капитану бладжеры совсем мозги отбили, стал юродивым) и не выдать разливающееся в груди тепло от этой неожиданной встречи, он оттолкнулся от стойки и на пятках повернулся к бару. Дженкинс загремел бутылками, вытаскивая любимые игридиенты для коктейля, и хмыкнул своим мыслям. Может, напиваться сегодня стоило не для того, чтобы забыть этот день.
Пара минут — и две порции огневиски с медом были на стойке. Последним движением добавив по щепотке корицы стакан, он средним пальцем напиток Руби ближе к ней.
— Так все-таки, что тебя заставило вспомнить о своем капитане и наконец-то притащить свою задницу на игру? Столько лет звал — и без толку, а конец чемпионата, мы болтаемся где-то в жопе, и на, ты тут как тут. Марш, имей совесть, могла приехать на ту игру со "Скитальцами", где мы их разнесли 400-150? Или ты продала все свои принципы, и стала "Соколов" болеть? — Дженкинс цокнул языком и отпил из своего стакана. Ох, самое оно в эту майскую ночь.

+1

4

Легко кого-то обвинять в том, что чувствуешь каждый день. С точностью и знанием дела подбирать слова и корчить рожи. Впрочем, в последнем виноват скорее виски — столь гадкий на вкус, будто собственную душу пьёшь. Руби долго катает лед  в стакане, от стенки к стенке, будто себя по лабиринтам взрослой жизни. Кубик неутешительно тает, пальцы мерзнут, а мысли путаются. «Пора домой», солить подушку. Лёд скользит по стенке поднесенного к губам стакана, норовя сбежать из прозрачного плена. Отвлекает и усыпляет бдительность. На дне стакана, по ту сторону мутного стекла, мелькает новое лицо. Застигает врасплох. Слишком близко.

Драконам в пасть! — вздрагивает она, едва не выронив стакан. Давится и кашляет, выбираясь из проруби испуга — все руки в огненной воде. — Дженкинс! — за такое обычно бьют в морду, но бывшему капитану барсуков и нынешнему королю лузеров, казалось, совершенно не страшно. И не стыдно. Ни за поражение команды, ни за скользящее по стойке пятно огневиски. Руби долго наводит порядок рукавом рабочей мантии, будто рассчитывая, что от дешевого пойла она рассыплется пеплом. А за это — непременно уволят. Уходить по своей воле она никогда не умела, благодаря чему чаще попросту не получала приглашений, а те, что преодолевали осторожность отправителей, категорично отклоняла: Нет, не хочу. «Всё равно не возьмут».

Вытирать стойку, искать по карманам палочку, пытаться высушить рукав — стоило Дженкинсу оказаться на расстоянии меньшем, чем от поля до трибун, как у Руби Марш нашлась масса увлекательных занятий для коротания времени на этой нежданной встрече выпускников разных лет. Даже когда черная ткань пошла белесыми пятнами плесени и Руби, оттолкнув от себя палочку, завязала с бесполезными попытками вспомнить основы бытовой магии, на глаза попались лимоны. Раскладывая ломтики в одному лишь дьяволу известную фигуру, Руби упрямо не поднимала взгляд. Верила, что просто слишком сильно давит на мякоть. Что жжёт глаза лимонный сок, а не стыд. «Стыд и позор».

Когда-то он притащил цепляющуюся за все выступы и корни девчонку в квиддич и заставил поверить если не в саму себя, то хотя бы в него. Когда-то она орала и разбрасывала вещи, требуя то у целителей в лимонных мантиях, то у всех известных богов, чтобы Дженкинса — такого, каким он был на её третьем курсе — вернули. Говорила чужими словами, что не всё потеряно. Убеждала, что пока живёшь — всё может измениться. Изменилось. Теперь одного взгляда на чужие шрамы и ссадины достаточно, чтобы разбудить зверька совести, который давно не слышал лицемерной колыбельной. «Всё правильно», но поздно и сводит запястья, будто заноза вошла в кость. Острая, тонкая, неподвластная игле и пинцету — одной только маминой ворчливой магии и раздражающему отцовскому «До свадьбы заживёт». Но родители далеко, а прыгать в камин, не попрощавшись — глупо. И она сидит, упрямо перекладывая лимоны — в  казённой мантии с распиской в собственной никчёмности на шее, игнорируя весь мир вокруг. Ведь в мире существует её поражение, слабость и страх. А существовать их не должно по одному лишь определению Руби Марш.

У неё траур, она топит стыд в стакане. Размешивает лимонной долькой и ловит каплю на язык. На вкус как Рождество. «Выпендрёжник», но в этом, вероятно, весь секрет. Пока она подбирает гримасы, мысли, напитки тон в тон своему бедственному положению, Дженкинс предлагает отметить игру, а не итог — «будто в старые-добрые», портал в беззаботное детство. Уничтожает уныние, дергая за самые звонкие струны души. Руби вскидывает подбородок так резко, что не сразу ловит Джима в фокус широко распахнутых глаз.

Я?! За этих сраных птиц? Ты нарываешься на драку, Джимми? -  сколько осторожных предложений отца разбились об это возмущение — почти дословное, лишь имя поменять. А ей и невдомек, что Карл уверен — стажировка в отделе лишь предлог, чтобы поболтать, с кем нужно, разузнать, как следует, договориться, о чем надо. Дочь, размышляет старый маг, просто слишком взрослая, чтобы за нее хлопотала родня. Слишком гордая, в этом всё дело — и как уж гриффиндорцу объяснить концепцию барсучьих нор.

Из тени капюшона разглядывает она улыбающееся лицо бывшего напарника. Качает головой. Вот кому бы стоило укрыться да поберечь себя — а всё такой же «балбес». Лезет в самое пекло, не щадит себя, отчитывает девицу, что крошила зубы и за меньшее.

Я надеялась увидеть, как ты надерешь им зад за всё хорошее, но ты опять, — усмешка застревает комом в горле и щиплет нос воспоминаниями о холодных больничных ароматах в Мунго — дезинфицирующие растворы, целебные настойки, неизвестность. Руби поклялась не вспоминать те дни. Руби божилась, что никогда больше не заговорит с идиотом, что после всего пережитого дерьма опять попёрся на поле. Но что стоит слово той, которая обещала летать в мантии лучшей команды столетия. Прав был профессор, что вывел «Т» в её списке оценок. Не прав был только братец в расшифровке — не тролль, не трепло и даже не Трубидура. Так — трусиха, ничего особенного. — Опять чуть все мозги по полю не рассыпал. Как тебя вообще сюда отпустили в таком виде? Куда смотрят ваши целители?

Мед с корицей прочищает горло, раздувая внутри угольки того уютного чувства, что бывает у всякого незваного гостя, которого не гонят прочь. Но у неё за душой — ни манер, ни ответного радушия. Руби вновь растекается локтями по стойке, уперев подбородок в кулак. Скользит пропуском по ободку стакана. Разглядывает ровные буквы собственного имени, министерский знак. Сквозь зубы поминает мантикор.

Карла прислали по работе, он взял меня с собой. А мясников он не жалует, говорит — выдохлись совсем, на фоне Соколов ну чисто дети.

Конечно, она слышала про ту игру. На стене в стажерской до сих пор висят колдографии с того вечера. На них Линда с размазанной помадой демонстрирует усыпанную красным лысину старикашки Добкинса. Ругалась она тогда не под стать своим чопорным нарядам, но от спора не отказалась — благо старый маг «проявил милосердие» («ага, это так теперь называется») и обменял десяток проспоренных Линдой щелбанов на поцелуи. Где-то рядом Аннет украшает волосы платком цвета закатного солнца и рисует на легкомысленно оголенном плече двойную "П". А повыше, в уголке, там, где не дотягивается Руби (а палочкой орудовать — считай признать правоту чужих насмешек) — в испуганной вспышке («Клянусь, Уорр, если ты нажмешь кнопку, я засуну эту камеру тебе в зад!») раскрасневшаяся Марш пытается выбраться из мертвой хватки счастливых объятий Арчи. Кажется, на прошлой неделе он повез невесту к морю — да, точно, прислал открытку с видом пальм и предложением стать подружкой жениха, произнести тост да погостить недельку в Уигтауне. Всё за счёт семьи, конечно, резко выросший не только благодаря азартной натуре жениха. Кто знает, сколько ещё сезонов будущая миссис Баркли воротила нос от цветов да колец, если бы Арчибальд так вовремя не сдался на волю настойчивых советов — «Мерлин, Марш, поставлю на твоих недотёп десяток золотых, только угомонись».

Конечно, она верила в них. С того самого дня как один балбес вдруг выскочил на поле в огненной мантии.

Знаешь, вы подвели меня. Прям очень, — вдруг признается, сверля блестящими глазами стойку, — Но вы неплохо держались. Правда. Я видела. И сейчас тоже, — она оборачивается, врезаясь лопатками в стойку, и оглядывает рыжий паб. Несколько лиц, пойманных с поличным, спешно отворачиваются к своим соседям, прячут носы в стаканы. «Как всегда капитан. Как всегда в центре внимания», уголок губ предательски дергается, и Руби прикрывает рот, поворачиваясь обратно. Не признает за собой права на радость, но удобряет росток улыбки содержимым стакана. До дна.

Налей ещё, у тебя выходит получше чем у того старикана. Если Роб откроет в салоне бар — ты знаешь, где искать работу, — отправив стакан в плавание на другой берег стойки, Руби вновь бросает взгляд через плечо. Снимает капюшон и выпрямляется, не желая остаться мрачным пятном на чужой репутации, — Тебя здесь любят. Мне стоило захватить школьные колдографии и открыть здесь сувенирную лавку — монет хватило бы на билет. В один конец да куда подальше, — морщится, закинув в рот лимонную дольку, — Ты тоже мог бы. Ну, свалить. Почему Пушки, Джей? Не верю, что все о тебе забыли. А хочешь, завтра же возьмём да пойдем к МакФерлену? Нет, подожди, он до конца месяца в отъезде... Но как вернется — давай пойдём. Он давно-о-о ждет шанса отплатить старику Карлу — за чёрт знает что, не спрашивай даже — устроит тебя обратно к Сорокам, не успеешь и ухом — тьфу! — глазом моргнуть.

+1

5

Огневиски с медом освежил его и прокатился по горлу приятным обжигающим вкусом. Он любил этот рецепт, потому что он был как мамин сбитень, который так приятно выпить после целого дня на обдуваемыми всеми ветрами скалах, только на взрослый манер. В детстве голове не нужен дурман, она и так с легкостью улетала вперед за мечтами, как ласточка за очередной букашкой. Сейчас же виски отлично справлялся с этой задачей, снимая с души лишний груз бесполезных переживаний, яростно цеплявшихся своими когтями за сердце. И душа снова парила внутри, совершая самые опасные пике. Дженкинс по-мажорному держал стакан большим и безымянным пальцем — ему говорили, что это выглядит слишком выпендрежно, но на самом деле привычка сформировалась от работы в баре: пока так держишь стакан, между указательным и средним удобно зажать что-то другое, будь то джиггер или мадлер. Он украдкой наблюдал за тем, как Марш неловко пытается справиться с пролитым виски, разбрасываясь заклинаниями во всех направлениях — то на себя, то на стойку, то бог знает куда. Руки так и стремились помочь ей, но мужчина видел, как ей сейчас неловко, и вряд ли бы его помощь ее бы обрадовала. Она и сама может, как она уже не раз ему напоминала. Вот упрямый барсук. Джим видел, что Руби какая-то все-таки слишком загруженная и расстроенная, и внутренний голос все сильнее убеждал его, что это не из-за сегодняшнего поражения, но уместно ли спрашивать? Они, конечно, связаны целой цепочкой непростых отношений, чего только стоила пару лет назад его выходка с приземлением прямо в домашний камин Маршей без приглашения, когда он узнал, что Руби вылетела из "Нетопырей". Но сейчас он замер в нерешительности: а можно ли ее вот так в лоб спрашивать, что же у нее на душе? Он не видел девушку уже несколько месяцев, и даже отчасти сам был в этом виноват: Руби не искала этой встречи, а он летал между стадионом Чадли и новой работой бармена в "Белом Лебеде" в Косом переулке. Дженкинс был плохим другом, не уследившим, что давно уже нужно было вытащить малышку Руби из тюрьмы ее собственных мыслей. И это его расстраивало сейчас гораздо больше, чем поражение в матче ранее днем.
Он прыснул от смеха, насколько она серьезно восприняла его шутку про то, что Марш могла стать фанатом "Соколов". Все в его окружении — специально или нет, он не знал, — до сих пор плевались ядом каждый раз в сторону команды, навсегда изменившей карьеру Дженкинса. Может быть, они считали нужным все еще приободрять Джима спустя восемь лет после травмы, может быть, они настолько переживали за него. Он сам уже перестал на это внимания. Дженкинс все еще относился к играм с "Соколами" в лиге по-особенному, и каждый раз хотел надрать им задницу чуть больше, чем в прежний, но обиду на команду он не держал. В конце концов, того загонщика в команде (и даже в спорте) уже давно нет, а команда не может нести ответственность за поступки одного игрока вечно. Да и кроме того, после того, как остановившаяся жизнь снова пошла вперед, как часы, которые удалось починить, Джиму стало легче принять эту травму: после восьми лет по-другому смотришь уже на жизнь, и уже не можешь закончить фразу "а если бы тогда не...". Да кто его знает, что бы было тогда. Может быть, и было бы, но Джереми никогда никому об этом не говорил, но в тайне гордился собой, как он смог за это время вырасти и повзрослеть. А в своих мыслях он был чемпионом не в девятнадцать, когда держал кубок лиги над головой, а сейчас.
Ему нравилось, как Руби переживала за команду и за него в частности. Он любил таких искренних и эмоциональных людей. Но иногда в ее заботе слышался мамин голос, что заставляло Джима передергивать плечами, будто маленький мальчик внутри топал и говорил "мам, я уже взрослый, могу и без шапки ходить!". "Да какие к черту колдомедики с такими пустяками," — передернул он плечами сейчас, и только улыбнулся ей в ответ, склонив голову.
— Ну не начинай, Руби, а то сейчас получишь порцию диванной критики, что девушке негоже становиться загонщиком, а дома сидеть, борщи, дети, бла-бла-бла. После такого сама меня и понесешь к колдомедикам, — он еще раз улыбнулся, ныряя под стойку. Пока было расшевелить эту дыру печального страдания. У него был для этого специальный прием. Заодно и Марш развеселим. Ей богу, сколько можно ныть.
Он слушал девушку, бросил испепеляющий взгляд, когда она сказала, что выиграть у скитальцев было так себе достижением (ну вообще совести у Марш нет), у него, между прочим, попросили мантиями после этого матча обменяться! А с ним такого давно не случалось. Пропахшая потом мантия "Скитальцев" ему и даром, конечно, не нужна была, но все равно приятно, очень приятно. Между тем на стойке возник большой круглый поднос, три десятка стопок, а Дженкинс колдовал над содержимым. Незнакомцу, наверно, показалось бы, что в руках у Джима возникают совершенно случайные бутылки, которые просто под руку попадаются, и вливаются в стопки в совершенно абсурдном порядке, но этот поднос повидал уже не одну сотню таких подач, и каждый из наборов ингредиентов был выверен с точностью до капли путем сложных проб и долгих похмелий. Многие в пабе знали, что делает Дженкинс, и раз за разом ждали этого события, даже если и не хотели себе в этом признаваться. Постепенно на подносе, который Джим крутил то туда, то сюда, множилось количество стопок, и начинало переливаться разноцветным содержимым. Конечно, рыжий здесь преобладал, иначе было бы не патриотично, но найти стопку здесь могу каждый на свой вкус: некоторые даже были с покрыты блестками, к каким-то шла долька лимона, другие по бортику были посыпаны сахаром, четвертые вообще можно было принять за чистый алкоголь или воду. Если говорить о вещах, которыми гордился Джим, то эта была следующая в его списке после собственного развития и ростом "Пушек" после его прихода. Это непременно срабатывало, независимо от того, насколько плохой день был до этого. Сработает и сегодня.
В руку прилетел стакан Руби, и он отмерил еще одну порцию огневиски, смешав в этот раз с кальвадосом и содовой. Он поставил стакан перед ней, и не отпуская граненое стекло, поймал ее взгляд:
— Но вообще не обижай кэпа, и пей сегодня с нами шоты. Если уж так хочется улететь отсюда подальше, — на лице не было и тени улыбки, столь привычной ему. Может он сегодня и не выудит из Марш, что за кошка скребет у нее на душе, но уж точно поможет пережить еще один день. А это уже немало.
— Ты тоже мог бы. Ну, свалить, — эта фраза была хуже бладжера, попавшего в грудную клетку. Рука Джима дернулась, и ликер мигом оказался не только в нужном шоте, но и на подносе. Он поставил бутылку на место, оперся обеими руками о стол и какое-то время не поднимал голову. А она тарахтела дальше про возможности, про "Сорок", про что-то там еще. Дыхание выровнялось, звон в ушах закончился. Губы дергались, пытаясь сложиться обратно в подобие улыбки, но ее фраза прострелила его насквозь. "Свалить... Так вот значит как вы видите это? Как будто "Пушки" — это от безысходности? Пока я нашел себя здесь, все вокруг считали, что я всего лишь коротаю время и жду удобного момента, чтобы с в а л и т ь?"
— Марш, мне не нужно ни к МарФерлену, ни к "Сорокам", — улыбка вернулась на свое место, и он поднял голову, — Только не говори мне, что ты сейчас серьезно? Оглянись вокруг, разве оно все плохо? — Он поднял бровь, — Если это шутка, то очень плохая.
Дженкинс вытащил палочку из заднего кармана, и начал легко постукивать по разным шотам, бормоча себе под нос заклинания. Удовлетворенный процессом, он убрал палочку, расчистил место на стойке, и уселся на ней спиной к залу, между подносом и Руби.
— Не стоит жалеть меня, птичка, — Джим растрепал ее волосы и перекинул ноги, спрыгивая с другой стороны стойки. — "Пушки" может и не лидируют в чемпионате, но они стали моей семьей. Я люблю команду не за результат, а за то, что несмотря на этот самый результат мы все сегодня здесь. За то, что я вижу рыжие робы и шарфы постоянно. За то, что я могу каждое утро приходить на стадион, ставить музыку и взлетать в небо. За то, что мы будем чемпионами в следующем сезоне, помяни мое слово, — он стоял чуть позади нее, положив руку на спинку высокого стула, и говорил это тихо, почти ей на ухо, будто боясь спугнуть свое счастье, если оно услышит слова Джима. В конце он тихо, хрипло рассмеялся, дернул ее за волосы слегка, и поднял поднос, — а теперь, отложи побег ненадолго, время привести тебя в порядок. Ты еще такого не пробовала.
Пальцем поманив за собой, Джим зашагал к самому большому и шумному столу, где уже была добрая половина команды, фанаты и просто сочувствующие. Над столом кружил снитч, и мягким движением руки Дженкинс накрыл его, пряча в ладони.
— Джордан, потеряешь пьяным еще один снитч, будешь сам их закупать на все игры, — он погрозил пальцем ловцу, пряча волшебный мячик к себе в нагрудный карман клетчатой рубашки.
Поднос приземлился на стол, Дженкинс оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Руби за ним последовала, и хлопнул в ладоши.
— Дамы и господа, ну полно расстраиваться, у "Пушек" еще не одна игра в запасе. Все, кто с нами уже бывал ранее, — на этом моменте бар удовлетворительно загудел, — хорошо известно, что же это я принес, для новоприбывших — добро пожаловать на "Пушечный заряд". Эти шоты чем-то похожи на алко-версию известных всем конфет, название которых я произносить не буду, потому что они мне еще не предложили рекламный контракт, чтобы вот так вот просто продвигать их своими потрясающими творениями, — всем за умелым дирижированием Джима бар смеялся шутке, которую слышал не десяток раз, — просто выбирайте понравившийся и наслаждайтесь действием! Да, кстати, важное преимущество над конфетами: у нас противных вкусов нет. За исключением завтрашнего похмелья!— Дженкинс первым взял ярко-рыжий шот, за ним последовали игроки команды, традиционно первыми пробовавшие напитки, — Пальнем! — вместо тоста произнес мужчина, бар дружно отозвался, и первая партия шотов отправилась по назначению. У Донахью, одного из охотников, пошел дым из ушей, а изо рта вырвался паравозный гудок; были и другие эффекты — именно для этого Джим колдовал палочкой над шотами. Ноэль, их вратарь, которую Джереми знал еще по школьной хаффлпаффской сборной, лихо опрокинула стопку, издала победный клич, притянула к себе Дженкинса и оставила яркий след розовой помады на щеке, он рассмеялся и выпил свой шот, приобнимая подругу за шею и и целуя ее в макушку.
Джим оглянулся на Руби: ему очень хотелось передать и ей хоть каплю своего хорошего настроения. Плевать ему, чего она там боится или стесняется, сегодня она будет с ним за одним столом, и уж точно не будет себя чувствовать лишней или ненужной. Чтобы форсировать ситуацию, Джим сам выхватил ярко-зеленый шот, и протянул Марш. "Вот только сейчас не протестуй, упрямая девчонка!" — мысленно взмолился он.

+1

6

Серьёзно не говорить, шутки не шутить. Столько правил, я будто снова на третьем, — вот только устраивать бардак на поле уже не хочется. Как и черкать пером в рабочих блокнотах, кивать серьезным лицам и врать, что погода хороша, матч интересен, жизнь продолжается. В принципе, теперь ей хотелось устраивать на поле ровным счетом ничего. Разве что кусать локти и мечтать о джине в бутылке. Продолжая искусно врать самой себе, она зеркально поднимает бровь и делает глоток: Да и разве у меня бывали хорошими шутки? Оно всё нормально. Но можно же лучше.

«Ты можешь лучше», слова со вкусом маминого пирога с патокой, липкое всепоглощающее чувство в горле. Удивительно, как из всех людей именно Руби Марш не могла распознать момент, когда забота превращается в пытку. В детстве она всегда получала всё самое лучшее — папенькина дочка, маменькина драгоценность. Возможно, не всегда желанное, иногда переоцененное. Но знала, что стоит указать на метлу и отец в короткий миг перерыва потащится в Гринготтс вместо обеда. Вздохнуть мимолетно в скрюченные под снегом ветви за окном и на ужин будет пломбир с кислым алым вареньем. Щенка добудут у зазнаек-соседей, долго осматривая лапы и щупая нос, но набор заколдованных камней она не получит — вдруг попадет ей в глаз вонючая жижа и придётся плакать не только над чужой победой. Да и черт с ними, красок взамен столько, что можно измазать весь стол, руки и Сахарка. Вес собственных желаний узнавала она когда-то по пламенной готовности пойти наперекор заботливой родительской воле.

Иногда приходилось убеждать. Иногда — требовать. Но если родители начинали верить, что ей что-то нужно, жизненно важно и необходимо, она получала безграничную поддержку. Дебби без устали перешивала форму, услышав, что подол длинноват, а рукава слишком широкие. Карл выбил местечко в Нетопырях, о чём Руби, естественно, не следовало знать. Как и о том, что он лично проследил, чтобы весть о положении загонщицы зелёно-золотых дошла до дочери. Но Руби, вжимаясь солёной щекой в приоткрытую дверь гостиной, знала. Даже без этих невольно подслушанных бесед прекрасно понимала, что всех подвела. С тем единственным, о чем было в детстве столько разговоров, споров и угроз уйти и больше никогда не возвращаться в Вишневый цвет — не справилась.

Так же, как не справляется теперь с  подгонкой собственных стремлений под скованные сожалением, сомнением и страхом возможности. Никто не предупреждал, что с возрастом потребности растут быстрее, чем появляются новые зарубки на дверном косяке. Уже перегнали метку дылды-братца, взлетели выше потолка и взяли курс на Солнце — маленькой черной точке на земле никак за ними не угнаться. Особенно, когда метла обжигает руки. Особенно, когда ответственность тоже успела перегнать её в росте и весе. Давит на плечи, вгоняя ноги по колено в дёрн.

Да что тебя, дурака, жалеть, — сдувая чёлку, следит она за такой взрослой спиной, таким ребяческим прыжком через стойку. Она не слишком понимала, как это — довольствоваться уютом вместо успеха. В Лиге тринадцать команд, но три года назад домовиха отправляла сов только по шести адресам. Треклятое хаффлпаффское упрямство. — Звучит как тост, — но Джей мог получить всё это в любой другой команде Лиги, а выбрал тех, кто вытащил его из колодца. Треклятая хаффлпаффская верность. Из-за неё Руби год за годом избегала компании. Знала, что может увязнуть. Перестанет смотреть вверх. Спрячет метлу в чулан и откажется от поездки на финал ради чьей-то свадьбы. Стажёрская команда спорт-отдела уже запустила ей в сердце свои тонкие корни, в личные дела — любопытные носы. Осела в памяти списком адресов и дней рождений.  Научила употреблять это тёплое «мы» в редких рассказах о работе. На пароль «Как дела?» отзываться «Всё в порядке».

Но вселенная за разом раз не упускает возможности уличить её во лжи. Путает мысли, вскрывает шов незаживших ран, ломает хрупкую веру в это вежливое «всё» и далекое от правды «в порядке». Будто она сама с этим не справится. То отец поручает заполнить перечень открытых позиций в командах попроще, между строк намекая, что не место ей в бумажных кабинетах. То мама пропускает дежурный возглас, подтверждающий интерес к её министерским историям. Братец вообще прямым текстом говорит, что без метлы она ни на что не годится, а, впрочем, дай метлу — не справится сейчас даже с уборкой. Вселенная варит в глазах жалость, поспешно переключает радиоволны с Селестины Уорлок на спортивный репортаж, забывает позвать на встречу выпускников, кивает невпопад, рисует калейдоскоп на подносе. Напоминает каждый день, как самый лучший будильник — нет жизни без квиддича для того, кто подружился с ветром. А мёртвым в этом мире не слишком рады. Руби барабанит пальцами по дереву, понимая, что если бежать — то сейчас и не оглядываясь. Но бегут лишь круги в забытом на стойке стакане.

Вот злюка, — закатывает она глаза, — я, например, была бы только рада, если бы потерялись все снитчи в мире. Всем известно, что эту проворную дрянь придумали для того, чтобы свернуть игру, когда распродадут всю кукурузу.

Она коротко кивает пойманным взглядам, осторожно, едва приподняв руку, машет знакомым лицам. Чувствует, что не должна здесь быть, что это чужой вечер, но остаётся. Думает, что лучше бы сгореть в этом костре из мантий, футболок и виски, вернуться домой в вазе для пепла, но держится в стороне. Дженкинс что-то вдохновенно вещает, но Руби едва его слышит. Облокотившись на чьё-то затянутое рыжим широкое плечо, наблюдает она за шебутной компанией, словно учёные магглы за муравьями. Взгляд будто пылью на стенках формикария затянут пьянящей корицей, разум чувствует — хрупкие и смешные, но намного сильнее. Духом, телом, единством цепи. Здесь каждый — важное звено. Каждый на своём месте. А человек, человечек, человечишка — объявил себя пупом вселенной, взобрался на свою скалу убеждений и повторяет бесконечно, что это так правильно — стоять одному на продуваемой всеми ветрами вершине, упрямо кутаясь в шаль самостоятельности. И втайне от всех — от самого себя даже — ждёт, пока кто-то поднимется да протянет руку. Но у каждого своя скала.

Плотный туман угрюмых мыслей рассеивает ветер, что принес с собой из муравьиной долины заблудшего в стекле светлячка. И если для кого-то зелёный — это жизнь и вечное лето, то у Руби немеют руки. Цвет гарпий и зависти. Она берет стопку двумя пальцами и придирчиво разглядывает на просвет. Ярко-рыжий костёр вокруг зеленеет, как от летучего пороха. Дурные чувства нельзя выпускать наружу. Они съедают неудачников без соли и перца.

Пальнём, — усмехается она и опрокидывает пламя камина в горло. Жмурится от резкого вкуса и, затаив дыхание, ждёт — куда унесёт её магия, не получившая адреса. Но происходит… ничего. Руби хмурится и кривит губы, как маленькая девочка, не получившая ручную фею в именины. Поднимает стекло повыше, оборачивает донышком к потолку, ищет недопитое волшебство, прищурив глаза — но там пусто.

Если это месть, то очень плохая, — фыркает, но вместо своего голоса слышит лишь карканье вороны. Несколько мгновений она смотрит на Дженкинса взглядом, обещающим массовику-затейнику лишь ад, Израиль и, возможно, если она не слишком устанет, последний день Помпеи на десерт. Последняя капля из стакана приземляется ей на нос и Руби начинает хохотать. Сгибается пополам, коленом касается пола. Рука отбивает рваный ритм по чужому колену. Каркающий смех заполняет собой лёгкие, пылающий бар и, кажется, весь мир. Подобно худшему из виданных штормов поднимает со дна обломки жалоб, негодования и обиды. На мир, на себя, на судьбу, на родных, на квиддич вообще, на Пушек в частности, на Дженкинса, и снова на себя. Все они рвутся наружу, царапают язык, а Руби каркает и каркает, опьяненная этим удивительным чувством. Говорить правду, пусть её никто и не услышит. Пусть она и сама уже потеряла нить своего зелёного монолога.

…жу, что к черту Минис… — вороньего волшебства не хватает до конца и она затыкается так же резко, как остановилась когда-то на пороге у Гарпий. Но штормовой ветер в голове усмирить не так уж просто. Он велит рукам стащить с себя черную мантию, скомкать и закинуть куда-то далеко, через головы игроков и болельщиков. И что бы не говорили на трибунах, бросок отличный, ведь попал прямо в цель — подальше от Руби Марш, что ползет уже на четвереньках под соседний стол.

Эту хрень нужно починить, ну чё вы? Самим не стыдно? — ворчит, возвращаясь с пушкой на привязи. Разворачивает к себе дуло и дует, чтобы закашляться в облаке черного пепла. Хлопает себя по карманам — но палочка одиноко валяется на стойке, спасая хозяйку от очередного магического провала (а бар — от последствий). «Ааа, в пекло, потом», а сейчас она взбирается повыше — на свободный стул — и чувствует одобрение ветра в волосах, неловко пошатываясь в попытках найти равновесие на новой высоте.

Народ! — Руби взмахивает руками и на мгновение теряется, ощутив на себе десяток взглядов, — Я не умею сыпать сахаром на раны так же складно, как этот чувак, так что смиритесь. Мне хмырец как надо было, чтобы вы сегодня победили, но… Но! — указательный палец взмывает к потолку, — Вы не знали, но ваша прошлая победа сделала счастливым одного очень — ну наверное, мне так кажется — уважаемого человека. Он не может сейчас присутствовать, потому что, вероятно, где-то трахается со своею мисс. А потому, от имени Арчибальда Баркли, я благодарю вас всех. Играйте так, будто на кону чья-то свадьба,«а не карьера». — И пейте. Просто пейте, ну! Чё уставились-то?

Спрыгнув со стула она спешит к цветному подносу. Подхватив три шота, выливает два в пустой стакан со следом помады, смотрит как смешивается желтый с прозрачным. Не то, что бы ей хотелось отравить лучшего из тех, кто сегодня её подвел, но что за жизнь без риска? Звонко коснувшись своей синей стопкой стакана, она протягивает Дженкинсу неведомую смесь.   

Пей, фокусник.

+1

7

sub-soundtrack: paparoach — come around

Обычно, когда Дженкинс приправлял шоты магией, он особо не обращал внимания, куда какие искры сыпались. Он выучил список безобидных заклинания еще лет пять назад (и искренне был уверен, что вот за такие чары Макгонагалл точно бы его аттестовала на "выше ожидаемого", и может быть Джим даже смог бы ухватить "превосходно", если бы смог подмешать свое творение в ужин Филча), и после этого произносил все скороговоркой, как считалочку в детстве, тыкая в самые разные стопки. Поэтому все совпадения были совершенно случайными, и цвет или вкус напитка никак не были привязаны к эффекту. Так и сейчас, самый главный барсучонок внезапно стал вороной, и Джим покатился со смеху, увидев реакцию Марш на шот.
Как в замедленной видео-съемке, он четко запомнил по очереди отобразившиеся на лице сомнение (вот она берет стопку у него из рук, но все еще глазами косится на камин, словно прощаясь с шансом спокойно закончить вечер), предвкушение (изумрудный цвет содержимого находит отблеск в ее глазах, словно приоткрывая завесу будущего), нерешимость (как будто она пытается уложить на одну сторону весов все свои заботы, а на другую — предложенный ей алкоголь, и прикинуть, а хватит ли сегодня спиртного в этом баре?), а вслед за этим сразу и решительность (опрокинуть шот и расправиться со всеми мыслями одной левой). И вот напиток горьковатым вкусом прокатывается по горлу (ну может быть, он слегка переборщил, решив первой стопкой выдать ей шот на абсенте), и глазах отражается ожидание (ей богу, как будто это не шот, а рождественская елка, и вот, где же там под ней притаились подарки?), а после они темнеют от разочарования (когда вместо собаки снова получила что угодно неодушевленное). Она крутит стопку в поисках подвоха, а Дженкинс резко начинает сомневаться в том, какой шот он ей дал, — неужели облажался и выдал тот, в котором ничего не было? Мысли разбегаются как тараканы на кухне, когда включаешь свет, и идеального решения за миг не находится. В голове эффект разорвавшейся бомбы, пустота и перекати-поле: конечно, напиться никогда не поздно, но этот момент будет упущен. Дженкинс смотрит на нее, не моргая, и кажется даже, что в ушах начинает звенеть от напряжения, и звон вытесняет всю шумную обстановку в баре.
Вселенная сжимается до этого мгновения, и тут же расширяется обратно, вместе с первым звуком из горла Марш. Вместо привычной английской речи он слышит какой-то непонятный треск, и даже сам не сразу понимает, что происходит, но ее карие глаза наполняются изумлением, и Джим облегченно сглатывает. Что-то, что с грехом пополам получается идентифицировать как карканье, заглушает остальную какофонию. Дженкинс усмехается, довольный собой, и будто бы уже и забыл, с каким трепетом ждал этого момента, если бы не новая стопка в руках, которую он опрокидывает в горло так стремительно, будто принимает противоядие. По телу проходит электрический заряд, и мужчина довольно кряхтит от едкого сочетания анисовой водки и огневиски.
Огненно-рыжий бар его стараниями превращается в веселую вакханалию, но Джим не спешит занимать место Вакха, царька местного действа. Он улыбается и оглядывается вокруг себя, смеется шутке, которую даже не слышал, дает кому-то из членов команды дружеский подзатыльник, а другому освобождает место на столе, как на новой трибуне. Он улыбается и пытается вместить эту вечеринку себе в голову, чтобы не оставалось места ни для чего другого сегодня. Когда-то больше, когда-то меньше, но зачастую это просто жизненно необходимо. Он улыбается и пьет, чтобы улыбаться. Он улыбается, снова и снова мысленно задает себе вопрос, а все ли так, как надо, и сам же отбрасывает ответы, которые он не хочет слышать сейчас, и не позволяет мозгу хоть на секунду одержать победу. Вообще у него было только три вида оружия в борьбе со своей собственной головой, и из них два адекватных, если отбрасывать первый, не очень функциональный, — получить блаждером или битой по голове. И Дженкинс удачно чередовал эти два оружия — полет и алкоголь, занимающие максимальное количество времени в его жизни.
Он улыбается и следит за Руби, которая уже тащит местный маскот за собой, собираясь его починить. Его даже не пугает перспектива, что от бара могут остаться одни руины, потому что это будет завтра, а сейчас важен лишь в момент, в котором он пытается запустить внутрь себя всю радость мира, как светлячков в банку, и закрыть ее, пока эти живые лампочки не разбежались. Еще одна стопка, и он уже сам зажигается как лампочка, подкидывает маленький стаканчик, который тут же ловит Джордан, доказывая, что место ловца ему здесь отведено не просто так, и даже в этом состоянии, с алыми щеками захмелевший чертяга имеет реакцию лучше, чем у капитана. Дженкинс показывает ему язык, и двадцать пять — это всего лишь цифра. Рядом взлетает копна темных волос и Джим на автомате поддерживает девушку, только через секунду понимая, что на стул рядом с ним запрыгнула мисс Марш, которая не член команды, и может не простить ему такой фамильярной поддержки за ягодицы, даже если это всего лишь для ее безопасности. "Пока не член команды,"— как искра фейерверка загорается в голове у юноши новая мысль, и он уже видит цель, — "Пока!" — повторяет себе он, и губы снова растягиваются в широкой улыбке.
Он слушает ее речь, даже давит смешок, представляя, что устроит мистер Баркли, услышав, как его представляет коллега, он смотрит на Руби, на ее щеки, покрывшиеся румянцем от адской смеси чувств и алкоголя, он чувствует пульсирующий комок эмоций в груди, и вечер наконец-то обретает более осмысленную цель, чем просто отключить голову. Он не успевает за потоком своих мыслей, точно также как за самой чертовкой, и вот уже перед его носом чей-то стакан, хорошо помеченный губной помадой, и ее ехидная моська. Пара секунд уходит на то, чтобы мысленно попытаться определить, что в стакане, но термоядерная лимонная смесь не поддается объяснению и здравому смыслу. А, к черту, после всего того, что уже есть в его организме из алкоголя, и еще пары доз обезболивающего ранее на стадионе, ему уже ничего не страшно.
— Так некий господин Арчибальд Баркли яростно благодарен тому, что "Пушки" умеют играть, — Джим перехватывает у нее стакан, — А вы, мисс, не забыли никого поблагодарить? — он проводит языком по губам, и улыбается, прищурив глаза. В конце концов, когда Руби уже сдастся и перестанет ненавидеть всех вокруг? Когда она уже тут перестанет кривляться перед Дженкинсом, который собственноручно притащил маленькую беду на свою голову, тогда на отбор в хаффлпаффскую команду? Когда она перестанет пытаться обмануть его, но самое главное, обмануть себя? Тут выбор остается небольшой: либо она все-таки уже сядет на метлу, либо он забудет определение слова "джентльмен" и засунет ей эту метлу в самое незабалуй.
— На брудершафт, — объявляет Джим, обвивает своей рукой ее, и прежде чем она успевает как-либо отреагировать, также стремительно выпивает новое сочетание (кстати, довольно приятно на вкус, кислый лимон с чем-то сладковато-перечным, надо попробовать воспроизвести на трезвую голову), и целует — или даже скорее проскальзывает губами по ее щеке — с громким "муа!", и хрипло смеется, потому что перец еще дерет глотку. Дженкинс подмигивает Руби и отворачивается, отправляя стакан на стол. Голову совсем затягивает туманом, и надо бы остановить эту карусель случайного выбора алкоголя ненадолго, иначе вечер для него закончится очень быстро, — а он же только придумал себе грандиозные планы!
Дженкинс похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли сигареты и спички (все-таки можно было брать лучшее от обоих миров, и волшебного, и маггловского), и в очередной раз пнул Джордана, кивком предлагая тому выйти покупить. Сигареты — лишь половина дела, свежий воздух ему нужен был гораздо больше. Джим только сейчас обратил внимание, что все еще не снял фартук, и сразу же исправил сие досадное недоразумение, вешая черную тряпку на пушку, которая так и осталась стоять посреди зала после попыток Руби привести маскот в действие. Пока Джордан нырнул к барной стойке за двумя пинтами пива, для себя и капитана, ибо "beer before liquor, never sicker; liquor before beer, never fear" (хотя Дженкинс сомневался, что пиво — это последний бастион на сегодня), Джим достал из кармана довольно сильно помятую пачку и выудил губами сигарету. Легкие уже ныли в предвкушении очередной дозы никотина, и тут он поймал взгляд Марш. Хотя он еще не успел обдумать свой гениальный план по внедрению Руби в команду, и рано было для такого разговора, Дженкинс жестом предложил и ей сигаретку, поймав себя на мысли, что совершенно не в курсе, курит ли девушка. "Да, Джим, ты сильно выпал из ее жизни," — как назойливый комар, мысль быстро просвистела в голове и скрылась в неизвестном направлении подсознания.
Приняв от Джордана холодный стакан, он начал маневрировать в забитом пабе, пробиваясь к выходу, забыв о том, что секундой ранее угощал Марш сигаретой. Кто-то уже успел включить старенький музыкальный аппарат, и там играло что-то из раннего рок-н-ролла, заводное, но сладко-приторное до жути. Наконец, он толкнул дверь на выход, и гам зала сменился гоготом и смехом курильщиков на улице. Майская ночь и была уже почти летней, но все еще таила в себе прохладу, столь необходимую юноше сейчас. Как по заказу, по лицу просвистел порыв ветра, растрепал кудрявые волосы и умчался вдаль, словно он был нужен только для того, чтобы напомнить о самых важных вещах в жизни. Джим и Джордан забились в любимый закуток недалеко от крыльца, и Дженкинс прислонился спиной к окну, за которым продолжалась вечеринка. Источник света был за спиной, оставляя лицо мужчины в тени. На секунду скулы осветила вспышка от загоревшейся спички, он подпалил сигарету, и помог Джордану поджечь его. Первая затяжка, дым пробежал по легким, и Джим с наслаждением выдохнул белесое облако вверх. Взгляд скользнул по крыльцу — этой взбалмошной брюнетки еще не было видно. Хотя с чего он взял, что она вообще за ним пойдет на улицу?
— Что думаешь по поводу обновления состава? — Джим снова затянулся, — с Рупертом становится играть невозможно, — держа сигарету между указательным и средним пальцем, он почесал переносицу с кровоподтеками, явно подтверждающую его слова, — в конце концов, ему в этом году сорок, и поварешку в руках ему нравится держать гораздо больше, чем биту, — Джордан гоготнул, ибо в его понимании готовить что-то сложнее сосисок с яичницей было не мужским занятием.

+1

8

Заколдованное солнце заманчиво подрагивает в стекле, отзывается в сознании волной детской вредной жадности. Руби вдруг категорически не хочется делиться своим творением. В этом жарком помещении ещё сотни стопок, бокалов, кружек и даже здоровенный графин за самым тихим столом, но стакан с растопленным светом всего один и едва ли у изобретательницы получится его повторить так же быстро. Рука начинает обратное движение, ноги делают шаг навстречу, тянется чёрное к жёлтому — ведь это намного разумнее, «в тебе и так достаточно света». Но Джим оказывается проворнее и Руби, признав поражение, проваливается взглядом в синеву детства.

Будто мама снова отчитывает её — скажи «спасибо», вон какой чудесный ошейник принёс для Сахарка Робби. Искал на чердаке старые фотоальбомы («ага, как же, журналы он там свои прячет»), а нашёл любимцу сестрицы подарок («схватил первое, что под руку попалось, когда ты пришла, ну»).  А она в ответ наматывает ленту из расплетённой косы на палец и непонятливо хмурится — при чем здесь Робби, ошейник с давно стёршимся именем отцовского лабрадора всегда там лежал. Любой мог найти. Если и благодарить кого, так почившего сира Пушинку. Или его матушку. Или матушку его матушки. Или… Варианты множились, растягивались в прошлое, и ни один Руби не нравился. Но брату она всё же позволила изредка брать Сахарка на прогулку, собирая вокруг себя стайку восхищённых девчонок.

Кого «никого»? Тебя, что ли? Ну, спасибо, Джей-Джей, что отделался всего-то парой шрамов, — она отвешивает поклон, широко взмахивая рукой. Своё присутствие Руби считала достаточным проявлением признательности, а насмешливо-беспечную интонацию — честной. И она без тени сомнения вырвет язык каждому из тех, кто сидел сегодня рядом с нею на трибунах, если им придёт в голову рассказывать, как она бледнела и нервно рвала на мелкие кусочки новенький Нимбус на рекламном буклете. Того, кто вспомнит, как спрятала она лицо в отцовских объятиях, когда нос загонщика Пушек встретился с бладжером, ждёт судьба зачарованной картинки с метлой.

Когда она понимает, что снова хмурится, становится тошно. «Сколько нужно выпить, чтобы ты заткнулась?», черт бы забрал эту тревожную чёрную душу, этого зверька в клетке рёбер и, в целом, весь мир за пределами преисподней бара. Хочется, чтобы как раньше — самая большая проблема, это ЖАБА через месяц. Хочется, чтобы поменялись цифры местами и снова 12, первый курс, первый жёлто-чёрный галстук, первая мечта. Начать всё заново, но такой магии нет сегодня в бокалах, и цифры остаются на своих местах. Двадцать один и полная неготовность к свободному плаванию. Двадцать один и стыдно жить то у родителей, то у брата, стыдно работать под опекой отца, стыдно понимать, что не все хаффлпаффцы такие трусы. «Да уймись ты», шипит она одними губами. Двадцать один — и во всех странах мира закон разрешает ей пить алкоголь. Ради такого можно и потерпеть. «Хотя бы на один вечер, ну». Она подносит к губам искрящийся синим шот и, попавшись в кольцо чужой руки, едва не проливает его на грудь. Ладонь накрывает оглушённое ухо, скользит по покрасневшей щеке, а глаза стремительно темнеют.

Дженкинс! — восклицает она второй раз за такой недолгий срок. Пальцы, пройдясь ногтями по скуле, начинают превращение ладони в кулак. Дай ей волю — и не приснятся больше в кошмарах бесконечные коридоры Мунго. Квиддич не сможет убить человека, если это сделает Руби Марш. Но человеку опять не стыдно, не страшно, не видит. Развернулся спиной к тлеющей опасности, испытывая судьбу. «Нет, он точно не своей смертью помрёт», вздыхает она, растеряв весь свой гнев, прижимает холодный шот ко лбу. Взгляд замирает между затянутых клеткой лопаток и становится смешно. А ведь недавно она хотела до темноты вбивать в его голову простую мысль — если один раз выжил, не суйся. Квиддич — для бессмертных. Невозможность летать — не приговор. Думала, сможет утянуть на своё дно смирения и вновь объявить примером. Успокаивать себя мыслью, что не одна такая. «Вот уж где правда — стыд и позор», эту спину словами не защитить. Руби сдаётся и смеётся. Верит что завтра не откажется от своего решения.

Невидящим взором она машинально следит за перемещениями капитана в пространстве, пока зелёные феи в голове суетятся и, пританцовывая под глухие звуки разговоров, шуток, смеха и дребезжащей музыки по ту сторону черепа, разбирают её планы по полочкам, раскладывают ровно, как строчки в отчётах. О, как же она ненавидела отчёты — хотя бы ради них стоит стараться искать в чужих движениях подсказку. Вот так же она кинет пропуск на стол. Так же кивнёт коллегам в лифте, среди рабочего дня поднимаясь вдруг вверх, к атриуму. Так же повесит рабочую мантию на руку золотого эльфа в фонтане. Так же вытащит из кармана — она даже не сразу соображает, что за чертовщину он предлагает взамен выпитого до дна солнца — вонючие маггловские палочки, от которых когда-то отучала отца огнём и мечом (нытьём и угрозами). И засунет их Дженкинсу в задницу, вероятно, потому что «это что ещё за хрень?». Возмущение путает ровные строчки и пугает изумрудных помощниц. Руби моргает, приходя в себя, а Дженкинс будто вдруг вспомнил, где у него включается инстинкт самосохранения. Исчез.

Нужно было сразу запустить в него стопкой, но забытые рефлексы за один вечер не восстанавливаются. Оставшись одна среди людей, она озирается. Пытается разглядеть в толпе кудрявую макушку. Обида кусает губы, но Руби напоминает себе, что взрослая. Как-нибудь и одна разберётся. Думает, что это тренировка. Иначе как она завтра войдёт в кабинет отца? Резким движением окрасив горло синим, Руби прикрывает глаза рукой, чтобы не скользить по лицам ищущим взглядом. «Да и черт с тобой, Джимми Дженкинс». Изо всех сил старается поверить в себя. «Всё неправильно» и завтра она всё исправит. Слова мантрой звучат в голове. И стоит ей задуматься, отчего так легко на душе, вселенная отвечает ей пыльной жёлтой лампой перед глазами. Это не гениальная идея появилась в мутной голове, это ноги не чувствуют земли, а тело парит в воздухе, будто пёрышко у первокурсника на уроке Заклинаний. Руби прижимает пустую стопку к груди и обещает себе больше никогда не экспериментировать с волшебными напитками. Позволить трусихе летать — «это какая-то ересь». За такое нужно ломать кости о дощатый пол, когда выветрится вся магия. Но Руби с резким вскриком приземляется в чьи-то протянутые руки — вероятно, ветер и небо умеют прощать.

Привет, я Руби, и могу врезать, — дружелюбно сообщает она, разглядывая мужчину сквозь подзорную трубу стопки. Но тот, будто спутав ворону с попугаем, не понимает намёка и, усадив озадаченную девицу на плечо, медленно поворачивается вокруг своей оси. Деловито интересуется: «Куда курс?». Руби в очередной раз оглядывается и пожимает плечами. Капитаном ей быть никогда не хотелось. Здоровяк, впрочем, не унывает и начинает движение к барной стойке. Если дама не знает, говорит он, значит мало выпила. Руби скользит над головами, касаясь протянутой рукой чужих волос и думает, что выпила более чем достаточно. Было бы мало — не сверлила бы череп идея нырнуть прямо в толпу этих рыжих футболок. Рука с длинными красными ногтями ловит её ладонь, задержавшуюся на копне пшеничных волос и звонкий голос убеждает «такого видного юношу» бросить якорь. Руби уворачивается от колючей щеки, метящей в шею, и, не удержавшись на отвыкших от твёрдой земли ногах, приземляется лицом в пышную грудь своей спасительницы.

Смех переливается колокольчиками, вино — из бокала со следом знакомой помады в стопку с синим осадком на дне. Руки — в потолок. Рок-н-ролл — в кости. Головой в облаках. Аппарат затихает на мгновение, чтобы вновь ворваться в перепонки барабанами. Волшебница копается в сумке и достаёт — «да что с вами всеми не так, мама за уши мало таскала?!» — изящный футляр, набитый сигаретами. Руби берёт одну и теперь уже точно знает, куда держать курс.

Дженкинс. Не видели? Вихрастый такой, на идиота похож, — интересуется она, медленно но верно двигаясь туда, куда кивают размытые лица. Учитывая батареи пустых бутылок под столами и обязательный глоток за знакомство, траектория выходит запутанной и ведёт, почему-то, в окно. За стеклом маячит знакомая «опять спина» и Руби перестаёт хмуриться, пытаясь угадать, как все опрошенные спланировали этот коллективный обман. Никто не спас капитана и Руби, приложив ладонь к стеклу, настойчиво стучит одним лишь указательным пальцем. Поймав взгляд мужчины по ту сторону, указывает то на сигарету в его пальцах и театрально-медленно проводит большим пальцем по горлу. Исключительно из уважения к общему прошлому даёт ему фору. Возможность сбежать.

Май бьёт по щекам и Марш замирает на пороге, позабыв, что у неё в расписании смертоубийство через десять шагов. Глубоко дышит, слушая вечерний ветер. Свежий влажный воздух прочищает ум, расставляет приоритеты, укрощает мысли. Голову кружит едва заметно, обманчиво не всерьёз — то ли от прилива кислорода, то ли от того, каким всё чудится простым и понятным. И до чего же хочется жить честно.

На плечо ложится лёгкая рука, голос врывается в опустевшее сознание. Кажется, она мешает. Точно, ведь, её ждут. Она отталкивается от косяка и ускоряется с каждым шагом. И если Дженкинс сбежал, то лучше бы ему бежать из города, страны и, на всякий случай, планеты.

Ты! — первым на глаза попадается любитель терять снитчи и Руби, вдохновлённая сходством своей вытянутой руки с указкой, преподавательским тоном делится мудростью: Перестань следить только за снитчем, следи за грёбаными бладжерами. А то останешься без башки. Не как сегодня, а прям взаправду. Понятно? Теперь ты!

Оставив ловца наедине со свалившимся на него знанием, она решительно шагает к Джиму, который в оконном контражуре кажется ненастоящим. Ветер увлекает за собой тонкий след сигаретного дыма, связывая фигуру с реальностью. Руби медлит. Ищет последние крохи сомнения, будто курильщик — последнюю сигарету под диваном. Но май уже объявил себя хозяином лёгких, ворвался в кровь, завладел всем организмом. Прежде чем отучать других, говорит, попробуй отбросить собственные вредные привычки. И голова отзывается лёгкостью, горло — смешком. Руки, вместо того, чтобы схватить мужчину, будто мальчишку, за уши, проскальзывают мимо рёбер. Костяшками проехав по стеклу, сжимают ладони клетчатую материю, сплетаются пальцы в замок. Пуговица впивается в щеку и Руби снова вздрагивает короткой усмешкой.

Мерлин, Дженкинс, как же мне тебя не хватало.

+1

9

Он снова пьет и думает, а для кого же он на самом деле это делает: для Руби, для команды, или для себя? Спасать — это не желание, это потребность, тащить за собой — это не эгоизм, это стиль жизни, помогать другим — это не сострадание, это призвание. Но нужно ли это Марш? По поводу него самого тут нет вопросов, предельно ясно, что ему бесконечно важно сделать брюнетку частью команды, и до конца ночи — это цель жизни. Так нужно ли это Марш? Не она ли ему уже несколько лет пытается доказать, что ему не стоит еще раз рисковать жизнью и снова учиться летать? Не она ли прокляла его, когда узнала, что он подался в "Палящие Пушки", пусть даже и не планировал садиться на метлу? Не она ли прислала ему громовещатель после той первой игры, когда ему вынужденно пришлось выйти на поле? Она, все она. Словно она ломала шею, словно ее подводила собственная голова, заставляя мир вращаться похуже целой бутылки огневиски, словно ей нужно было снова доказать всему миру, что она может возрадиться как феникс из пепла...
Дженкинс закусывает губу, и взгляд снова фокусируется на собеседнике. Он слишком увлекся мыслями о Марш, чтобы еще и слышать, что говорит Джордан. А тот, кажется, ничего полезного и не сказал. Ему главное, что конкуренции на место ловца нет, а там хоть вешайтесь на кольцах, главное снитч оставьте.
— Ну так вот, чувак, видел бы ты, что она творит в "Гордости Портри" — это просто леген... подожди-подожди! ...Дарно! Пуф! — Джордан развел руками от висков, будто у него взорвалась голова.
— Последней, кто к нам перешел из "Портри", — была МакКормак, и, зуб даю, если ты спросишь у нее почему, то снитч тебе придется ловить ртом, ибо руки она тебе точно вырвет, — хохотнул Дженкинс и затушил сигарету о подоконник. Вообще-то это было некрасиво, но этот бар он считал практически втор... Нет, подождите, стадион был вторым, ну тогда вторым-корпус-"б" домом. Ладно, сегодня можно.
И тут постучали. Дженкинс решил, будто бы ему показалось — может какая ворона на крышу камушек бросила? Он только было хотел снова поднять тему перехода Руби в команду, как заметил, что Джордан хитро улыбается, и смотрит ему за спину.
— Да что?! — нахмурился Джим, и обернулся к рыжему безумству за окном.
Только вот на переднем плане этой хаотичной картины была никто иной, как все та же самая Марш с какой-то жуткой гримасой проводящая себе пальцем по горлу. Ну да, ну да, он почти поверил в ее угрозы, если бы не знал эту девчонку с одиннадцати лет.

Теплый ветер вернул его в Хогвартс. Конец пятого курса, буквально несколько дней до отъезда. СОВ с грехом пополам позади. Еще экзамен по гебрологии, но он не заботит Дженкинса — ботаником ему все равно уже не стать, а кубок школы по квиддичу в следующем году он обещал профессор Спраут еще не прошлой неделе (как, впрочем, и все недели до этого, начиная с четвертого курса). И поэтому у нее есть мотивация его не выгонять. А у него — наконец-то вырвать этот сучий кубок из загребущих лап гриффиндорцев.
Его любимое место в замке — тренировочная площадка рядом с поле по квиддичу. Там, где обычно проводит уроки для малышей мадам Хуч. Поле — это место сражений, а здесь хорошо и уютно. И сюда Дженкинс приходил не только тренироваться в одиночестве, но и читать, готовиться к занятиям, есть, и даже пару раз спал. Но сегодня его поджидала компания. Маленькая Марш ходила за ним по пятам, казалось бы, всю жизнь и была совсем не похожа на своего братца. А посмореть с другой стороны — как две капли воды. Словно они были две стороны одной монеты: одинаковые по форме и сплаву, но такие разные по содержанию. Дженкинс вздохнул, увидев Руби. Нет, не из-за нее. Просто он хотел побыть в одиночестве, испытывая привычную тоску при отъезде из замка. Еще одно лето без магии. И на метле особо не полетаешь.
Но Марш здесь, и с ней обязательно две метлы и две биты. И прежде чем она откроет рот, он уже знает, что услышит. Вытянувшийся в прошлом году долговязый Дженкинс может поднять девчонку за ногу, и она так и будет болтаться в воздухе вниз головой, но не отступится от своего. И будет кричать, умолять, снова кричать (теперь уже с угрозами), умасливать, дуться на него, и снова просить, пока он не сдастся. А после тренировки снова поедет верхом на его спине, потому что Джим не рассчитает силы маленькой девочки и будет гонять ее до последнего. А Марш не сдастся.


Не сдастся. Так почему же спустя десять лет она сдалась и сделала вид, что карьера спортсменки, — это совсем не то, чего она хотела? Так почему так упорно делает вид, что она не при чем? Или теперь она снова "не сдается", только уже в попытках уничтожить себя. Джим вздохнул. Ночь ясна и прохладна, и поэтому мозг все еще не оставляет попытки анализировать анархичные действия последних нескольких часов. Балансировать на тонкой грани "недуманья", как называет это Джим, не получалось. "Недуманье" — этот тот краткий идеальный момент, когда мозг уже не предлагает отчет на каждое сказанное слово и действие, но тело еще не штормит и не клонит в сон. Просыпается что-то другое, кто-то говорит, что это подсознание, кто-то — что инстинкты, Джей искренне считает, что это вырывается душа.
Другая пламенная душа стремительно приближалась к ним и грозила обрушить на них всю мощь своего характера, а Дженкинс признавал, это немало. Немало и неуправляемо, и сколько бы он не пытался найти язык с гневом Руби, все его попытки заканчивались провалами, а гнев сменялся на милость также быстро, как уходила весенняя гроза. В Джордана уже ударило молнией, и он оторпело хлопал глазами после такой внезапной критики от человека, которого видел сегодня первый раз в жизни. Джим даже поставил бокал пива на подоконник, потому что эта девица могла ударить не только словом, но все еще улыбался, потому что наконец-то Марш выползла из своей угрюмой скорлупы, в которую пряталась весь вечер, и хоть отдаленно стала напоминать ту девушку, которую он знал раньше.
У него перехватило дыхание, но не от удара в поддых, а от неожиданного манерва Руби. Дженкинс так и замер пару секунд с поднятыми руками, чувствуя, как стискивает его хрупкая девушка, и наконец мягко обнял ее за плечи. С их разницей в росте она шмыгала носом у него на груди, макушкой едва касаясь подбородка. Где-то там глубоко в душе она нашла и потянула за ниточку комок самых разгообразных и удивительных эмоций, теперь стремившихся вырваться ярким феерверком из Дженкинса, да еще и добила его своими словами.
— Я тоже скучал, малыш, — едва слышно прошептал Джим и поцеловал ее в затылок, едва коснулвшись губами волос.
Джордан изображал целую немую пантомиму за ее спиной, пытаясь понять, что сейчас произошло, а Дженкинс ему только мягко улыбнулся в ответ. Махнув рукой на них, ловец допил пиво и пошел обратно в бар, поближе к понятным напиткам и напиткам.
Джим не двигался, боясь нарушить магию момента, и хотел дать Руби столько времени, сколько ей может понадобится, даже если они простоят тут так до рассвета. Он поднял глаза на небо, рассматривая бледные, еле светящиеся звезды, продолжая поглаживать Руби по волосам.
Может сейчас? Ну, сказать ей, что давай к нам в команду? Или это он воспользуется ее беззащитным состоянием? Джим считал звезды, одну за одной, и не мог определиться, потому что небо — это не ромашка, и у него нет ни конца не края; снова хотелось курить. Мягкий клубок эмоций превращался в колючки и начинал раздирать грудную клетку, погружая его все больше в глубокое море сомнений. Нужно было курить и пить, но Марш все еще обнимала его.
Так может сейчас? Давай, Джим, удобнее момента не будет! И все-таки он не решался.
Так может?.. Поток сознания прервался совершенно внезапно. Дженкинс почувствовал, что кто-то настойчиво тянет его за штанину.
— О, смотрите-ка кто это у нас тут, — он переложил одну руку Руби на талию, немного разворачивая ее, — Бутч, знакомься, это Руби.
Черный питбуль глухо гавкнул и высунул язык. Пес был уже старенький, и поэтому почти всегда тяжело дышал через рот.
— Марш, поприветствуй талисмана нашей команды, Бутч — добрый малый. И самый преданный фанат, — Джим ласково потрепал собаку по лобастой голове и из груди животного раздалось низкое довольное клокотание.
Мужчина присел на корточки перед псом, и стал чесать пса за ушами.
— Ну что, Бутч, что скажешь, возьмем Руби в команду?

Отредактировано Jeremiah Jenkins (2019-09-26 23:38:57)

+1

10

Эхом в голове звучали секунды до приступа паники. «Не хватало» трёх капель беспамятства. «Не хватало» двух вздохов уверенности. «Хватало» только волнений в голове одной темноволосой фигурки, что на последних нотах упрямства стискивала зубы — чтобы не стучали. Чувствовала, как внутри закипает ледяной комок опасений. Как трескается беззаботный вечер. Как стучит в висках навязчивая идея побега. Но руки опускаются на плечи, накрывая море спокойствием — не вырваться, не надышаться — с головой. Мышцы становятся мягче, дыхание ровней, а стук — он от чужого сердца под ухом. Трещит вдалеке гравий под подошвами гогочущих компаний. Солёный пар дымкой окутывает глаза и оседает на ресницах — впервые за сезон.

«Да и чёрт с тобой, Джимми Дженкинс», снова сдаётся она. Слишком много переживаний от одного существа — от Сахарка, белизна которого умело скрывала опасный возраст, и то меньше! Руби думает, что перестанет. Сегодня, сейчас, через вздох или два. Но время знает наверняка — напрасно. Капитан может сколько угодно менять очертания задвоенных букв на спине, но останется капитаном. Врос в её жизнь непонятным примером — раздражитель похлеще братца. И хочется выпросить у Карла билеты на все матчи, переломать кости всем игрокам в мантиях неправильного цвета, и — чёрт с ним, со спокойствием — увидеть, как взлетят с ветки плеч эти руки, оставив на потолке Сломанной метлы золочёный след кубка чемпионов Лиги.

Она не сразу понимает, что полёт уже начался. Не соображает отвернуться, когда быстрым движением проводит запястьем по глазам. Ищет в руках чемпионский кубок, но видит только собаку. И мигом забывает обо всём. Протягивает руку к мокрому чёрному носу, растянувшись в той улыбке, которой достойны только звери — доброй, безмятежной, категорично неуместной на её лице. Когда-то Робби, впервые заставший сестрицу за вознёй с белоснежным щенком, всерьёз уговаривал родителей обратиться в Мунго — Руби, говорил, подменили.

Привет, Бу-у-утч! Боже, какой ты чудесный, давай немедленно дружить — я не фанат, но одобряю, только из-за тебя их и не выперли ещё из Лиги, да? Конечно, из-за тебя, да-да. Ну, кто тут самый главный молодец? Ты-ты, конечно, ты, — опускаясь на колени и подавая руку для торжественного знакомства, затараторила она тем тоном, что по сей день вызывает у Дебби Марш приступы «Ты любишь собаку — с о б а к у! — больше, чем родную мать». И она правда любит. Наполняет свой школьный чемодан подушками, сшитыми из старых мантий — для старого друга, не признающего других мест и запахов. Часами гуляет среди виляющих хвостами рядов в Абергавенни — карманы полны угощений на любой вкус. Мелодично проклинает ветеринара, разводящего руками над поджатой лапкой подобранной кошки — назвали Зефирка, дочь в восторге, прислала открытку. А говорил, жена не разрешит. Людям лишь бы поговорить.

Ну что, Бутч, что скажешь, возьмём Руби в команду?

На мужчину уставились две пары карих глаз. Одни щурились, довольно задирался нос, сползала лапа с онемевшей ладони, вычерчивая пыльный след щекотки — от запястья к Сатурну. Другие распахнулись так, что задёргалось веко, а душа, вопреки своему давнему обычаю, не спешила камнем в пятки — воздушным шариком устремилась в небо. Затаив дыхание, Руби старается унять суматошность мыслей и ждёт. Упрямо ждёт естественного для любой шутки продолжения. Но Дженкинс не смеётся. Куцый хвост питбуля взбивает тишину.

Джим… — осторожно начинает Руби, перебираясь на другую сторону — поближе к псу, к единственному в округе живому существу с ясным рассудком, — Собаки не умеют говорить, — перехватив ладонь капитана, она легко гладит костяшки большим пальцем, заглядывает в глаза. Успокаивает — затуманился, запутался, заговорился. С кем не бывает.

А если бы умел, сказал бы — не нужны твоей команде новые неудачники. Да, Бутч?

Пёс смотрел на неё, как умеет любая собака, когда чувствует нерешительность двуногих. Идиотом человек может быть сколько угодно, но раз уж положил ладонь на холку — продолжай чесать, пока не отвалится рука. Но у Руби хватает сил только на то, чтобы моргать и цитировать Робби — вслух и про себя. «Тебе так всё легко достаётся» — протяни руку да возьми. Но Марш раз за разом кусает губы и мотает головой. Проходится по спине талисмана рыжих неудачников и запускает руки в рукава футболки, обнимая себя за плечи. Пытается нащупать сползшее покрывало недавнего спокойствия. Но дело, видимо, не в плечах. Бар за спиной взрывается смехом, искры оседают на стекле. Починили, вероятно, пушку. Руби смотрит через плечо на торжествующие фигуры за окном и понимает — пропала. Весь дивный план переговоров с главой отдела остался где-то там. Догорать.

Матушка цокала языком, без устали перечитывая письмо, то так поворачивала, то эдак  — но буквы в табеле не менялись, хоть вверх ногами, хоть наискосок. Брат выхватывал пергамент и хохотал как последний кретин. Руби флегматично жевала кекс и листала газету, лениво отмахиваясь от причитаний и смеха. Карл, как обычно, выступил в этой вялотекущей битве судьёй. Протёр очки, откашлялся, зачитал весь список и резюмировал: «Печально, конечно, но справедливо. Дебби, родная, давай нальём тебе чаю. Из нашей девочки всё равно уже не вырастет министра, но ты всё ещё сможешь наряжать её. В Лиге довольно симпатичная форма, как считаешь, Ру-Ру?». Руби считала, что слишком много шума из-за какой-то бумажки, на которой нет ни слова про квиддич. Что «Т» за Прорицания — возмутительно и ни капельки не справедливо. Что бородачу, вздумавшему проверять её сон на прочность необходимо проследовать туда, куда обычно почтенные старцы не ходят. Что она вот возьмёт и будет в лучшей команде столетия, готова поклясться на библии загонщика.


Я не хочу, — вдруг говорит, возвращаясь взглядом к Джиму, руками — к собачьей спине. Хмурит брови, выстраивая мысли в ровный ряд. Напрасно: Я могла сейчас быть в Гарпиях. Ну да. Вместо Дэвис, — сжимает зубы, пытаясь оставить хоть кусочек горькой правды при себе. Безуспешно. Тенью давно пролитых над чашкой слишком сладкого чая слёз («Ну-ну, крошка Ру, у меня только такой сахар, пей давай») капают воспоминания — за словом слово, ладонь накрывает сухие глаза. Она вспоминает, как кружила по кухне домовиху, размахивая помятым письмом. Как собирала рассыпанные по полу монеты под ворчание пожилого кассира. Как молча убрала ноги с дороги покрасневшего юноши с тележкой, перестав, наконец, дрожать («Холодно было, ну»). Как подлетела к двери с золотым когтём и вдруг потеряла попутный ветер. Сломалась.

И если матушку чай угомонил на остаток вечера, а расчувствовавшийся отец предложил открыть бутылочку огденского (вон взрослая какая, и за себя постоит, и газеты читает), то Роб продолжал рисковать носом, нависая у сестры над душой, перегнувшись через спинку дивана.
— Так что за команда? Я ж не бородач, давай поставлю на них пару кнатов.
Руби лишь пожала плечами, перелистывая страницу, не дочитав.
— Да брось, Труби, я серьёзно. Ну хоть цвет мантий скажи?
Волна неопределённости вновь пробежала по плечам. С каминной полки переливалась улыбками колдография, сделанная после первого в жизни Руби матча. Тогда она без оглядки верила, если что-то сломалось — можно починить.


Так глупо, — разглядывая Джима сквозь пальцы, она качает головой и переводит дыхание. Ждёт, что он передумает. Поймёт, наконец, что никуда она не годится, никаких подарков судьбы не заслуживает. И спешит — чтобы не успел. Чтобы не оказался вдруг прав седой профессор. Чтобы обрели, наконец, цвет две мантии из монохромного сна.

Поэтому, я не хочу. Вот так — не хочу. Я, может, вообще разучилась летать! Я хочу, чтобы как положено. Письма, смотры, опросы, унылая эта болтовня в тренерском кабинете, ну. Понимаешь?

+1

11

all time low — nightmares

Он произнес это. Он произнес это и как будто услышал свой голос со стороны. Звучало все так буднично, как будто он уговаривал Руби уже столетие и это было что-то вроде местной внутренней шутки. Как брошенная фраза, не требующая ответа. Как монета, оставленная  на столе в качестве чаевых. Как забытый на кухне остывший чай. Как будто это не решение, которое могло поменять всю ее жизнь, — и его заодно.
Внезапно голова пошла кругом и где-то далеко забилась мысль: "Что я вообще наделал?". Пытаясь не впустить нарастающий рой неуверенности снова в свою голову, он откинулся назад, приземлился на задницу и прислонился спиной к холодному кирпичу. Где-то там наверху на подоконнике он нащупал стакан с пивом, который неудержимо теплел, но тем лучше — пиво противнее, зато в голову дает гораздо быстрее. На губах играла привычная полу-ухмылка, и он наблюдал за тем, как Руби и Бутч были заняты знакомством друг с другом. Иногда он думал, что черный пес был не просто собакой, а заколдованным человеком — или нет, нет! — даже больше, неким существом, которое было гораздо умнее людей. Бутч обладал способностью появляться ровно в тот момент, когда он был нужен, и казалось, понимал людские эмоции гораздо лучше самих людей. Так и сейчас он преобразил Руби. Дженкинсу за весь вечер удалось лишь разбередить душу подруги, в то время как только стоило появиться черному талисману, так Марш растаяла и довольно гладила жесткую и неухоженную шерсть пса.
У него кончалось терпение. Он жадно отхлебнул пива, поставил стакан рядом, и снова выудил сигареты. Дженкинс успел закурить, прежде чем долждался хоть слово из уст Руби. Дым привычно резал глаза, парень щурился, рассматривая девушку сквозь сизую дымку. Прикусив большой палец, он хотел, чтобы прямо сейчас его раздавил метеорит, или бладжер влетел в голову, или чтобы дракон внезапно присел по середине улицы и откусил эту упрямую бошку, которая так и норовила еще что-нибудь придумать. Нервы шалили, и казалось, мир снова начнет вращаться в любую минуту — как тогда, после травмы. Внезапно ему захотелось обратно, туда, в прошлое. Быть снова инвалидом, ежедневно находить себе оправдание и бесконечно жалеть себя. Не быть атлантом, не тянуть на себе команду, бар, Руби, черт ее побери, Марш. Не тянуть себя. Отпустить все и тонуть, тонуть, бесконечно тонуть в черноте озера собственного безсознательного. Из темных углов медленно выползали демоны, которые долго боялись его вечного, упрямого, солнечного жизнелюбия. Которых теперь будет очень сложно загнать обратно. Самообладание казалось сейчас каким-то иностранным словом.
"Собаки не умеют говорить. Конечно, не умеют. Иначе бы сказали тебе, Марш, какая же ты дура. Какой я дурак. Какие мы все тут эгоисты и мудаки. Как мы забыли про то, что жизнь продолжается. Как наши цели и наши стремления не дают нам спокойно существовать и наслаждаться этой жизнью," — с каждым словом он злился сильнее и сильнее. Глубокая затяжка — задержать дыхание — и так сильно выдохнуть дым, как будто вместе с ним хочешь выпустить весь кислород из этого тела.
"Неудачники," — говорит она, и слово разбивается на сотню осколков эха. Его подхватывают и разносят беснующиеся демоны, танцуют вокруг, вкладывают мысль ему в голову, и проводят когтями по рукам, оставляя мурашки, шепчут и кричат. Он молчит и продолжает курить. Заканчивается одна сигарета, и Дженкинс даже не запаривается, чтобы ее потушить, просто отправляет на гравий проезжей части улицы. Он вытаскивает следующую, поджигает, и даже уже избегает смотреть на Марш — а та, впрочем, не хочет смотреть на него.
Вот так одна идея, казавшаяся хорошей, разрушает весь вечер, и скальпелем проезжается по сердцу, где уже не один заживший шрам. А теперь будет новый. Сострадание стало не больше, чем библейской придумкой для убогих.
Ему хочется послать ее. Развеять, как ночной кошмар. Проснуться сейчас в липком поту и увидеть рассвет за окном. Хлебнуть холодной воды и закурить у окна. Но это не сон. Он жадно курит очередную сигарету и с сожалением смотрит на стакан, в котором осталось на два хороших глотка. Он снова поднимает карие глаза на брюнетку, и придирчиво рассматривает. Зачем? Зачем сейчас? Зачем появилась? Зачем осталась? Зачем пошла за ним на улицу? Зачем обняла? Стоило ей подойти к нему ближе, чем на метр, потянуть за ниточку, и запутанный клубок мыслей повис паутиной на ребрах и тут же превратился в жесткую проволку. Даже дышать стало трудно. Руби пришла — непонятно зачем, но теперь он понял, что вряд ли она ждала этого предложения от бывшего капитана. Скорее наоборот, она хотела услышать, как ему здесь плохо, и ее выбор министерского кресла (или стула пока что) был верным. Ну что, довольна?! Теперь ему плохо. Но совсем не потому, почему думает она.
— Так захоти уже чего-нибудь наконец! — огрызается он на нее громче, чем хотелось бы.
Пара голов поворачивается в их сторону, но затуманленные алкоголем взгляды равнодушно скользят по странной парочке на земле и снова возвращаются к своему разговору. Он не ожидал, что возьмет и выплюнет весь яд, что скопился внутри. Становится немного стыдно и какая-то часть сознания призывает остановиться, но Джим уже не может. Все это вместе... Все это было слишком. Он затягивается, и продолжает уже тише, словно белый дым, вырывающийся изо рта вместе со словами, заглушает их:
— Иди в "Гарпии", стучись, обивай пороги, сядь на шею Гриффину, подделай приглашение, лезь через окно! — он тычет в нее сигаретой, и понимает, что снова уговаривает Марш повторить тот путь, что прошел он сам. И замирает на полуслове, потому что в голове снова звучит легкое эхо: "Неудачник...". Ах да, он же забыл, что сегодня она пришла не за этим.
— Или наконец продай спортивную метлу какому-нибудь школьнику, которому она больше пригодится. В Министерстве неплохо платят, — бросает он напоследок, и, кряхтя, поднимается, слегка пошатываясь — неважно, затекшие это ноги или алкоголь в крови. Он зажимает сигарету в зубах, и даже уже не парится ее вытащить, прежде чем продолжить, — В любом случае, Марш, решись уже на что-нибудь.
Он еще недолго смотрит на нее снизу вверх, а она на него — через пальцы. Сердце немного покалывает, но если оно решит остановиться сегодня — он будет решительно "за". Какая уж разница. Он опрокидывает остатки со дна стакана в горло, и проводит тыльной стороной ладони по рту, вытирая капли пива. Демоны довольно хихикают и вонзают когти глубже в плечи. Сигарета заканчивается, с последней затяжки он выпускает большой клубок дыма высоко в воздух и какое-то время смотрит на темное небо. Звезды, которые он считал еще десять минут назад, уже не видно, тучи затянули небо, которое теперь стало сплошной простыней чернильного цвета. Он чувствует как немного покачивается, и медленно моргает. Он слышит, как какая-то мысль настойчиво стучится в голову, но она словно за тяжелой дубовой дверью — где-то там, и он не может расслышать сам себя. Что-то о том, что всегда есть надежда. Плевать он хотел. Путеводной звезды нет. И его душу заливает чернилами этого темного-темного неба.
— А ты думала, что твой капитан может сейчас тебя притащить на поле и поставить играть, как тогда? Когда тебе было тринадцать и у тебя были смешные косички? Как будто в этой лиге неудачников я тоже все решаю так, как мне заблагорассудится? Хочет она так или сяк! Дорогая моя, я могу только твою анкету положить на стол МакКормак, а дальше уже ты сама будешь объяснять ей, почему на твоем месте в "Гарпиях" Дэвис. И тебе нужно будет очень сильно захотеть, чтобы что-то получилось, — он сузил глаза и открыл рот, будто бы хотел еще что-то добавить, но остановился на полуслове.
"Опять уговариваешь?!" — возмутились демоны, и Дженкинс закрыл рот и помотал головой, отвечая самому себе. Он зажмурился и стиснул зубы, и калейдоскоп картинок пронесся в голове. Кубок школы, перрон и список команд вместе с датами отборов, тут же просмотр в "Портри", первая газетная полоса с его колдографией, шотландские холмы, обветренные мозолистые ладони, которыми больно сжимать древко метлы. Он открыл глаза и казалось, не прошло и секунды, Чадли снова стоял на своем месте, бар шумел, а Руби все так же сидела с псом.
— До завтра, Бутч, — салютовал Дженкинс двумя пальцами, остальными держа пустой стакан. Черный талисман ответил ему одним коротким лаем.
— Пойдем, — он переложил стакан в левую руку и протянул Руби освободившуюся, чтобы помочь ей встать с земли, — Сегодняшняя ночь все-таки создана для того, чтобы пить.
Гнев потихоньку отступал, чтобы освободить благодатную почву для сожаления, но это Дженкинс был уже в состоянии утихомирить. Бар встретил их теплным светом, рыжими искрами в воздухе и безмятежным шумом. Народу поубавилось, но тот, что оставался, гудел так, будто бы завтра не существовало — и Джим был согласен с этой политикой. Он подпрыгнул и уселся на стойку, снова надевая широкую улыбку, и достал из-за бара непочатую бутылку огневиски. Пробка съехала с привычным, но приятным щелчком, который невозможно было расслышать в этом шуме, но Дженкинс знал, какой именно это был звук, и это и успокаивало душу. Он обозревал бар, как король обозревает свои владения, и позволял шуму заполнить всю голову. Он слышал какие-то отрывки шуток, что-то о сегодняшней игре, и что-то о том, кто станет чемпионом в этом году. Там обсуждали каких-то красивых девушек, тут — как раздобыть пару звонких галлеонов. Кто-то жаловался на жизнь, а кто-то отмечал скорое рождение новой. Тут все текло как и прежде, как будто не было этого разговора на улице, как будто не взорвалось что-то внутри. Но проволка на ребрах все еще не давала ему спокоцно дышать и каждый вздох отдавался болью оцарапанных легких. Он щедро глотнул огневиски и протянул бутылку, предлагая налить порцию Марш в стакан. Расставаться сегодня с этим очень ценным сосудом он не собирался.

+1

12

rickey f — free fall // человек

Но он не понимал, а она и не пыталась объяснить. Только смотрела, как падает всё ниже тот, кто обычно казался выше всех. Утянула-таки, добилась своего — но не стыдно. Засыпала угольками свой нерождественский подарок — но не страшно. Лишь выпрямляется спина, а позвонки хриплым шёпотом передают эстафету щелчков — туда, ввысь, вслед за ускользнувшей душой. К тумблеру в голове, что отвечает за совесть. Что застрял в своём пограничном состоянии, будто заколдованные качели, натянул до дрожи в желудке сотню «за» и десяток «против». И хотелось, наконец, только врезать. Наливается кисть кулаком и вместо сердца чернеет бладжер. И хотелось, наконец, только развернуться и уйти в переулки незнакомого города. Не возвращаться никогда и искренне удивляться — что это за Пушки такие, разве в Лиге тринадцать команд? Число-то ещё какое. Несчастливое.

Под изгибом локтя откликаются напряжением мышцы на собачьей спине. Руби царапает ногтями ладонь и на середине вздоха расслабляется. Чешет пса между лопаток и смеётся в макушку: Ну что ты, друг, всё хорошо, всё в порядке, — говорит, не поднимая глаз, — капитан просто немножко очень сильно перебрал и возомнил себя моей матушкой. Смотри, как отчитывает, сейчас ещё и мантии отправит шить, — лукавит, пропуская сквозь пальцы гладкий кончик уха. Бутч вновь начинает тарахтеть, устало высунув язык. Такие уж эти существа непонятные, непонятливые, непостоянные, словом — люди. Но глаз с мужчины не сводит. Руби следует его примеру, едва откинувшись назад — чтобы лучше видеть фигуру, вытянувшуюся во весь рост. Черпая силы в тяжёлом дыхании под боком, смело подставляет лицо штормовому ветру, выглядит донельзя серьёзной, но то и дело дёргается уголок губ.

«Смешно». В хмельной голове пухлый Дженкинс в нарядной мантии трясёт кудрями и вопит, что нечего драгоценным девчонкам летать на «Мерлин пощади» какой высоте за «гриндилоу их побери» какими опасными шариками. «Не, не похож», решает она, наклонившись к плечу ухом. Дебби Марш не хочется ухватить за шкирку и впечатать лбом в кирпичи паба. Дебби Марш давно уж не отчитывала её, будто девчонку. А Дженкинс — ну точно возомнил себя после исцеления бессмертным — сыпал гневом направо и налево, вот только благодатная почва безнадёжно отравлена полусладким, игристым и чем-то, что навсегда убедило Руби не пить из одной фляжки с ирландцами. Ни за знакомство, ни за упокой, ни за что и никогда не поймёт она этого придурка из Уэльса.

«Ужасно бесит». Едва шевелясь, Джим ходит по лезвию ножа, вносит разлад в крепкие узы причины и следствия, путает нить между акцией и реакцией. Сбивает с толку и пути. Будто чёртов хинкипанк — светит, но не греет, тянет в болото, которое незадачливая странница в погоне за небом повсюду таскает за собой. В голове, в душе, в собственной тени — чтобы не больно было падать, когда на исповедь ответом станет пощёчина. На мечту — вызов сквозь стиснутые зубы. «О, и где ж ты был всё это время, благодетель хренов? Сколько бы я успела заработать в Министерстве, пока не свихнулась бы окончательно, если бы послала к чертям Карла с его матчами? Если бы сразу вернулась домой — да прямо с трибун — и сломала метлу?». Если бы не спорила с судьбой, после проигранного пари. Если бы выбрала другой камин. Если сказать ему сейчас об этом — упадёт ещё ниже, туда, откуда не достать, не вытянуть, с её-то камнем на шее. А потому она лишь смотрит на него с подсмотренным недавно — будто в прошлой жизни — у Бутча добродушным недоумением в глазах. «Во дурак».

А я думала, что ты шутишь, — что думать стало слишком тяжело, чувствовать — слишком много. Гнев и смирение, страх и доверие, обида и признательность, надежда и разочарование, сомнения и засевший в голове стук — то ли сердца, то ли барабанов — всё это множится, обрастает мыслями, воспоминаниями, полутонами, чертвертьзнаками, перевёрнутой восьмёркой «если» и россыпью заблудившихся по пути от нервных окончаний к мозгу сигналов. Всё тело будто онемело, затекло и теперь неохотно пробуждалось ото сна. Бегали по коже мурашки, шипел в голове белый шум эмоций. Простой и понятный мирок Руби Марш сопротивлялся, выбрасывая всё лишнее за порог, туда, где бушевал ураган со сложным икающим именем.

«Эй, Джей! Тут написано, что ты Джеремайя» — хохотала она когда-то под неодобрительные, непонимающие и просто озадаченные взгляды своей новой семьи. Нашла своё имя среди семи хаффлпаффских строчек и позабыла, как дышать. Перепрыгнула взглядом чуть выше и поняла, впервые для себя осознала, что ни черта простого в этом Дженкинсе, смиренно протащившем крест её тренировок, уже не будет. Напротив имени — два мира, две крайности через тонкую грань запятой. Капитан и напарник, добрый наставник и вечный противник в этой негласной борьбе за главенство над бладжерами. Тот, с кем не выходит по учебнику инстинктов и правилам для «своих» и «чужих», а вечно нужно выбирать.

И Руби выбирает биту. Какой из неё загонщик, в конце концов, если не может совладать со своенравным бладжером в груди? «Заслужила». Не отличный шанс вновь кого-то подвести, но хорошую трёпку. Если и научилась чему, увязая руками в болоте карманов, так тому, что люди редко ведут себя смирно, если им не всё равно. Злятся, кричат, ревут на кухнях у братьев, кусают губы вместо локтей, отравляют себя алкоголем и дымом. Не замечают, как впивается в пятки дно, заползает в лёгкие тина. «Всё неправильно» и завтра наступает сейчас.

Пойдём, балбес. Приведём тебя в порядок, — спасать всегда ей было проще, чем спасаться. Крепко ухватившись за протянутую ладонь, Руби по инерции продолжает движение вверх и, перекатившись с пятки на мысок, дотягивается пальцами до беспокойной головы, чтобы растрепать мимолётно волосы и вернуться вниманием к псу, оставленному без уютного шарфа руки, — Не переживай, Бутч, до завтра он доживёт, зуб даю.

После мимолётной разлуки паб кажется домом. Руби несколько раз удивлённо останавливается, смущённо благодарит за помощь, обещает отметить вихрастую находку хоть одним глотком. Чуть позже. Если вспомнит лица. Если не прикончит её десяток других — из бутылки, что уже манит к бару блуждающим огоньком. Рука находит стакан, а рёбра — край стойки. Руби внимательно разглядывает улыбающийся профиль и качает головой, в которой всё так ровно и ясно, что она готова оторвать руку любому, кто нарушит этот порядок. Даже самой себе. Мышцы сводит от трусливого желания сломать часы, запереть двери, погасить камин. Остановить этот вечер и остаться навсегда в этом чистилище. Но первый шаг — он вечно будто в кандалах. А следующий подхватит ветер.

Джим, — наконец выдыхает она, сжимая стакан, — спасибо, — и коротко коснувшись лбом его предплечья, делает глоток. Огневиски на вкус не крепче чая — настолько разогрета душа — и Руби, как ей самой кажется, целую вечность молчит, разглядывая линии ладони сквозь осевшие на стекле пузырьки. Ищет подсказку, вспоминает картинки из служивших подушкой учебников, но без толку — никогда не умела гадать даже на чаинках. В беззвучно лопающихся пузырьках видит лишь беспощадность времени. В исчезающих из бара децибелах слышит напоминание — вечер не вечен. Секундная стрелка отмеряет первый круг тишины и Руби недовольно щёлкает заевшей шестерёнкой плеча, допивая огненный чай без предсказаний.

Вот только не пойму никак, — настраивая голос на беспечный тон доносящихся из разных углов предпохмельных бесед, она кивает в сторону стола самых стойких огненных мантий. На немолодого загонщика, что ковырялся с гитарой, изредка отвлекаясь на то, чтобы подать руку неслучайным прохожим, — Что он тебе сделал?— уперевшись ладонями в стойку, она легко подтягивается и усаживается рядом, перекрестив щиколотки в воздухе. Мужчина не выглядел ни тяжело больным, ни ищущим драки, ни беременным. А иные причины покинуть команду ей были неведомы.

Я бы сказала, что удар на последней минуте — самое тупое, что я видела в жизни… Но я видела, как Робби тренирует гоблинский перед зеркалом в ванной, — она закатывает глаза и фыркает, — Вот уж где полный финиш. А тут — ну просто не повезло, — пожимает плечами, протягивая руку к бутылке, — Невезение уж всяко лучше неопытности, ну. Возможно, его просто покусал клешнепод — через недельку будет как новенький.

+1

13

nothing more — just say when

Взгляд замирает на маленьких огоньках заколдованных свечей в канделябрах, и все остальное внезапно становится белым шумом. Мир медленно растворяется до теплого медного, заполняющего все пространство собой, поглощающего всех вокруг, съедающего фигуру за фигурой, заглатывающего стол за столом. Шум разговоров остается за пеленой пространства, и Дженкинс как будто попадает внутрь ярко-рыжего кокона. Еще мгновение — и мир возвращается на свои места, а медный светящийся шар остается у него в груди, на месте сердца. Своей теплотой он гасит все тревоги, согревает душу и сжигает колючки, цепляющие его душу; Джим моргает, как будто только что проснулся. Зал все тот же, с напитками, потными телами и гремящей музыкой, вот только что-то подсказывает, что здесь наконец-то сказали "до свидания" вечным похоронам команды. Улыбки шире, плечи расправлены. Знакомые шарфы со сдвоенными ПП везде, только вот не все лица он знает. В баре битком, но это никого не смущает. В углу — до боли милая ему Пушка, но вот только в два раза больше той, которую он не раз таскал с места на место. На стенах — плакаты со счетом неизвестных игр, но в пользу "Палящих пушек", над камином меловая доска, показывающая актуальную информацию турнирной таблицы. Дженкинс щурится, но ему не кажется — "Пушки" идут седьмыми. Там же, рядом в камином, большое зеркало в полстены, и Джим ловит в нем свой собственный удивленный взгляд. Парень присматривается, и вместо привычной застиранной клетчатой рубашки видит в отражении фирменный бомбер, ярко-рыжий с бордовым, на котором блестит золотом хорошо знакомая эмблема пушек. Но о такой экипировке он может пока только мечтать — она появится только тогда, когда кто-то наконец-то решит вложить деньги в команду неудачников. Он же в курсе, что этого пока не произошло? И все равно, Джим не может оторвать взгляда от зеркала, словно смотрится в "ЕИНАЛЕЖ", о котором рассказывали еще в школе. Словно понимая, насколько глупо смотреться в зеркало через весь зал, он наконец-то переводит глаза на собственные руки. По бордовым рукавам бежит золотой нитью вышивка девиза "Скрестим пальцы и будем надеяться на лучшее". "Будем," — усмехается парень своим мыслям, и пальцами сжимает белую резинку рукава. В этот момент начинается новая песня, и весь зал оглашается девчачьим визгом. Дженкинс отрывается от созерцания нового предмета гардероба, и видит, как на самый большой круглый стол взбирается сначала Ноэль, их вратарь, а затем подает руку и Руби, и обе тоже в фирменных бомберах команды. Другие танцующие тоже взбираются на столы, и Джим на мгновение заряжается их энергией, ловит смешинку, и уже тоже хочет отставить бутылку пива и присоединиться к веселящимся.
— Джим, — окликает его голос как будто из другой Вселенной. Он давлееет над всем, заглушает музыку и разговоры. Дженкинс резко моргает, и все снова становится прежним: таким же, но чуть менее рыжим. Он поворачивает голову налево, где чувствует прикосновение к руке, и снова видит темную голову Марш, которая сноваговорит ему слова благодарности, но опять не смотрит ему в глаза. Как будто это максимум, что он может получить сегодня. И от этого он чувствует себя так, будто крадет эту благодарность. Будто он не не заслужил — и действительно, так и есть на самом деле. Где он был все это время? Как он потерял ее из виду? Чем был так занят, что не смог ей написать или приехать? Он задается вопросами, как и всегда, и упускает момент. Он щурится, делает еще глоток, и все еще не может отпустить все мысли. Вся суть вечера так или иначе возвращается к этому, и Джим чувствует, что топчется на месте, словно зыбучие пески засасывают его, но ему никак не удается ничего с этим сделать. И не удастся, пока она здесь. Его маленькое личное цунами, всегда настигающее его ровно в тот момент, когда он ничего не подозревал. Она приносила с собой целый ураган эмоции, задевала те струны, которые для других были недостижимы, видела то, что от других он удачно прятал за извечным оптимизмом. Или просто вносила смуту в его состояние, бередила старые раны, тащила за собой куда-то в темноту? Он не знал. Но каждый раз был рад этой встрече.
Пока он пытается придумать, что сделать, она снова принимает за него все решения. И ей снова удается его обмануть. Говорит снова предельно беспечно, словно он должен поверить, что мозг у Руби размером с горошину. И он подыгрывает, потому что он сейчас сделает? Возьмет за плечи, начнет трясти и кричать "очнись"? В конце концов, она уже здесь — и уже хорошо. Она не вошла к камин, как только увидела его, а осталась — и он рад провести этот вечер с ней. Она променяла свою черную министерскую мантию на.... Непорядок. Дженкинс вертит головой, замечает один из сувенирных шарфов какого-то из поза....прошлых сезонов, висящий над барной стойкой. Тянется за ним — и едва на падает за стойку, но все-таки цепляет шарф и снимает его с крючка. Ему даже в голову не приходит достать палочку и приманить шарф с помощью "акцио" — потому что все должно именно так максимально неловко и неуклюже. Он поворачивается к подруге, успевшей за это время запрыгнуть на стойку рядом с ним. Вообще это практически уголовно наказуемо в баре, и только Дженкинс пользовался добротой владельца (или потому что переодически он здесь бесплатно работал?) и занимал это выгодное место, но Руби сегодня было простительно.
Джим накинул шарф на шею Марш, и еще несколько секунд не отпускал его из своих рук, с прищуром смотря ей в глаза. На губах появилась столь знакомая ухмылка — он ей подыграет. Впрочем, как и всегда.
— Понимаешь ли, — его руки снова нашли бутылку огневиски. Он взял стакан из ее рук, чтобы налить еще порцию, и протянул девушке, — он мне ничего не сделал. Как и вообще что-либо сделал. Руперт — неплохой малый, вот только ему самому уже не интересно, — он чокнулся с ее стаканом и снова отпил из бутылки. Хорошо шло.
Он сделал паузу, разглядывая стол, за которым сидело большинство игроков команды. Захмелевший Руперт сложил руки на сильно выпирающем пивном пузе и довольно кивал, пока охотники что-то страстно рассказывали.
— Люди меняются, — он выразительно посмотрел на Руби и снова сделал паузу. Не то что бы он специально каждый раз пытался внести какой-то другой смысл в каждую паузу, но Дженкинс уже вошел во вкус роли старого мудрого капитана. Хорошо, что МакКормак его сейчас не видела, иначе бы точно превратила в филина или еще то-нибудь и хохотала до упаду, — но забывают менять свои привычки. Вот старине Рупу сейчас гораздо интереснее заниматься своим огородом и семьей. Он офигенно готовит овощное рагу и пишет книги по садоводству. Он на тренировках рассказывает про рассаду! И вот все гадают, что же он каждый день приходит на стадион? Может и он гадает, мы не знаем, потому что кто будет выгонять хорошего человека, который не сделал ничего плохого? — Джим передернул плечами от самой идеи обидеть хорошего человека, — но ничего хорошего тоже не происходит, — Дженкинс практически прошептал проследнюю и фразу и замер, поднеся бутылку к губам и постукивая зубами по горлышку. Улыбка соскользнула с лица подобно птице, которую спугнули с ветки.
Он задумался, стоит ли говорить дальше. Дженкинс не привык много говорить о том, о чем мечтает. Как будто это что-то поменяет! Нет. Но медный комок в груди едва пошевелился, и снова призрачное тепло напомнило, что оно рядом. Или оно действительно рядом, сидит здесь, едва касаясь его руки?
— Знаешь... — он запнулся, словно ему предстояло прыгнуть в холодный океан с головой. На всякий случай глотнул еще раз, и набрал чуть больше воздуха в легкие, — Я просто хочу, чтобы эта команда была не только домом. Чтобы каждый здесь был спортсменом и действительно хотел завоевать этот чертов кубок. И да, да! — вся эта атмосфера, это все супер-важно, но иногда мне кажется, что это просто какой-то кружок по интересам, а не команда лиги. Поэтому Руперт — хороший человек, но хороший человек — это еще не профессия. А мне нужны люди, у которых я буду видеть огонь в глазах, которые будут знать, зачем они выходят на поле. Которые будут спорить со мной по поводу тактики, и которых я буду закидывать на плечо, чтобы унести наконец с поля, лишь бы уже закончить тренировку, — он хитро улыбнулся, смотря на Марш в рыжем шарфе.

+1

14

ocean jet — weak

Так она и думала. С того самого момента, как вычитала в старой книжке о тварях, что отбирают удачу. Через неделю всё наладится. Если внимательно следить за тем, чтобы не покусали вновь. Если не ездить к морю. Если не быть Руби Марш. День за днём копились эти недели, собирались на дне часов в клубки. Месяц, два, три — без толку. Чёртов Робби и его ручной клешнепод, существование которого он не отрицал, но с каждым обвинением всё усерднее вкручивал палец в висок. А пора бы взорваться. Пора бы сказать — «Руби, моего клешнелобстера — или как там его? — зовут Крошка Ру, и он жрёт исключительно сам себя». Каждый грёбаный день. Разбивает своё небо, запирает ветер, но упрямо куда-то идёт. Чего-то ищет, но не там. Пора бы уже смириться, свернуться на дне в клубок и ждать, пока очередная неделя затмит собой последний кусочек синевы над головой.

Но на шею приземляется уютный рыжий шарф и Руби цепляется за него, как за спасательный круг. Боится, что Дженкинс передумает. Отведёт взгляд, отберёт шарф, оттолкнёт её прямо в камин — засиделась, поди. Погасит то, что разжёг в её тёмных глазах, в голове, в вихре на кончиках пальцев. И снова потянутся, будто маггловские жевательные пластинки, дни, недели, месяцы, к чёрту. «Так захоти уже чего-нибудь, наконец», эхом прокатывается в голове и хочется сидеть вот так до рассвета, ощущая странную смесь спокойствия и неловкости. И ничего не бояться, кроме потерь.

В смысле, не интересно? — резко вспыхивает голос возмущением, выдёргивая Марш из тихого омута, — Это же квиддич, химера его загрызи!

«Неплохой малый, ага, как же». Загонщик, которому не интересно поле, считала Руби Марш, для своих ничем не полезней комментатора. Для чужих — не опасней судьи. Если бы не поздний час, они бы уже стояли в очереди на приём к колдомедику — Джим явно не в своём уме. Но за окном темно, лимонные халаты спят на вешалках и ничем не помогут врачи. И Руби убеждает себя, что всему виной алкоголь. В глубине души не сомневается — Дженкинс всегда был немного поехавший и не вовремя благородный.

Я бы выгнала. Ещё бы и по шее накостыляла, раз сам не понимает, что уже как бы пора. Люди не меняются, Джим, — качает она стаканом в такт голове, — они боятся. Сомневаются. Не умеют вовремя останавливаться или взлетать. Врут — себе, маме, людям и кошкам на заборе. Говорят «Доброе утро» коллегам, хотя нихрена оно не доброе, когда летаешь только на лифте. Да и то — под землю. По правде говоря, и утро-то такое себе, у хозяйственников нынче в моде закаты — что-то там про «чем ближе конец дня, тем проще работать» — за все окна их пихают. Только тсс, — прижимает она стакан к губам, — я тебе об этом не говорила. Не знаю, в чем уж тут секрет секретный, но так уж заведено. В Министерстве, видать, тоже боятся. Прям как вы — боитесь побеждать.

Недовольно поджав губы, она отставляет стакан в сторону и приземляется локтями на коленки, буравя Руперта испепеляющим взглядом. Голос поблизости сводит ребра тоской по упорхнувшему детству. По речам в хаффлпаффской раздевалке. По укоризненным взглядам в воинственно настроенный затылок. По разбивающимся над неподвижным плечом напоминалкам и звенящему «Тебе надо — ты и играй по правилам!».

А я просто хочу, чтобы ты не сдох на поле, — едва слышно вздыхает она, возвращаясь взглядом к своему капитану. Незаметно для самой себя улыбается и перебирает пальцами рыжие петли на шарфе. Понимает, что черта с два позволит какому-то Руперту продолжать прикрывать эту наивную спину. Что хочет не шарф, а мантию. Достать метлу из шкафа, отполировать биту и разбить пару носов — не в закоулках Лютного, а на поле.

Знаешь, — вдруг смеётся она, закрывая лицо шарфом, — если ты не можешь поднять Руперта, это не его вина. Возможно, ты и меня не сможешь поднять. Давай я попрошу Дебби — она варит отличные укрепляющие зелья. Или они для вишен…  не помню. Это всё, конечно, глупости, — это всё, конечно, невпопад. Она оборачивается через плечо, разглядывая бар в отражении разномастных бутылок. Кто из этих теней, утопающих в виски, джине и эле, хочет кубок? — Если ты так этого хочешь, не стоит кутить после такой игры. Стоит взять себя в руки и тренироваться, пока не упадёшь без сил. И уносить никого не нужно — зачем возвращаться домой, если утром опять на метлу и летать до седьмого пота?

Кто из них готов ломать кости не только на удачу? Кто не ждёт шанса получше? У Руби нет ответа, только монотонная молитва в полоток.

Но в первую очередь — стоит поболтать с твоей командой, а не со мной. Моё-то дело простое — надиктовать новый адрес для Дотти, сдать пропуск и ждать. Но если Руперт будет и дальше такой размазнёй на поле — ты же не доживёшь до моей совы, балбесина. Никто не доживёт.

Впившись в края стойки, Руби скользит взглядом по кудрявому затылку, сквозь глаза, через бар, в окно, по улице, мимо витрин и закрытой на вечный ремонт химчистки, два поворота, люк с оскорбительно (для ушастого народца) нелепым гоблином, вихрь прямой аппарации из Чадли в Вишнёвый цвет, четыре лестничных пролёта, широкие скамьи министерской ложи. Полной грудью вдыхает и морщится — прошлое отдаёт въевшимся в кожу ароматом кукурузы.

Сорок первая минута, квоффл у Соколов… о, подожди, — Марш озирается, тянет руку к салфеткам за стойкой, но вдруг по ту сторону угомонившегося урагана замечает свою волшебную палочку, одиноко врастающую деревом в лак. Молниеносным движением перегнувшись через колени Джима, она поддевает рукоятку ногтями и мгновением после решительно чертит в воздухе поле. Лёгкая дымка овала, три окружности по бокам, россыпь рыжих и серебристых искр. Наклонившись вперёд, Руби щурится, расставляя по местам всё, кроме своих принципов не лезть в чужие дела.

Так вот. Сорок первая, Соколы атакуют. Ну и что толку было бить по ним, а? Ты же видел Дарли — его хоть поездом переезжай, он свой сраный мячик не выпустит. Он вообще ни черта не выпустит, заходил к нам как-то с тренером, Добкинс дал ему плакатик для автографа, да так и не решился попросить назад. Пришлось Линде, — она смеётся в кулак, краем сознания понимая вдруг, как ей будет не хватать седого заики и боевой леди стажёрской. И Арчи с его рассказами о закидонах возлюбленной. Вызывающе-маггловских нарядов Аннет. И даже бесцветного Уоррена с  его грёбаной камерой. Она на мгновение замирает, кусая губы, но что толку гнаться за двумя бладжерами, если попасть в мечту может только один. Трясёт головой, стряхивая с глаз паутину сожаления.

Ни ума, ни рожи, одно слово — охотник, — передёргивает она плечами, всем своим скисшим на долю секунды видом демонстрируя полное пренебрежение ко всему, что не касается дуэта биты и бладжера. Расцветает: Ну отбили бы чуть ниже, под метлу. Ну да, полетело бы в зрителей. Ну да, тормознули бы игру. Это у Соколов нынче весь жесткач по расписанию, а с вашим послужным вы разок-другой можете себе позволить грязь, уж поверь. Если за вас болеет Бутч, это вовсе не значит, что всем поголовно нужно быть хорошими мальчиками, ну. На крайняк — прикрылись бы тем, что косые, с кем не бывает. И не пришлось бы потом морочиться под снитч после гола, столько времени на этом потеряли, кошмар просто.

Чёткими движениями она рассаживает светящиеся точки по углам, обдумывать своё поведение во время вынужденного тайм-аута и щелчком пальца прогоняет за пределы овала золотистую песчинку снитча. Задумчиво стучит палочкой по носу и вновь искрит, перетасовывая фигуры под завершение матча. Рассуждает о том, что стоило бы вообще нокаутировать соколёнка-ловца с метлы ещё на взлёте, на первых секундах, когда выпускают мячи. Всего-то делов — подставиться под бладжер и соорудить на лице испуганный вид. Если у Гарпий в 73-ем прокатило, вдохновенно вспоминает она, дирижируя палочкой, то чем Пушки хуже?

Ничем ведь, как считаешь, Джей? О, или, например, первый гол, — она продолжает легко передвигать светящиеся точки в воздухе, практически дословно и абсолютно беспорядочно пересказывая матч. Перепрыгивает с секунд на минуты, свистит словами сквозь передачи, будто бладжер, и нервно сжимает свободной рукой чужие пальцы, когда голос уходит резким штопором ввысь — будто снова сидит на трибунах и пытается передать отцу хоть частицу своей надежды. Вытягивается вперёд, опасно наклонившись над пропастью бара — будто сама сидит на метле и резко взмахивает не палочкой, но битой, с разбойничьим смехом отправляя чёрную тень в кольца. Будто и впрямь вернулась в прошлое и, нарушив все неписанные правила, ворвалась на поле, черным по рыжему, отказываясь и дальше вверять свою судьбу в чужие руки.

Шарф сползает с шеи, щекоча ключицы, и Руби испуганно замолкает, спеша подхватить его, едва не навернувшись вниз. Рыжий жжёт глаза, колет пальцы, но Марш упрямо заправляет выбившуюся петельку обратно в ровные ряды. Конечно, она предпочла бы, чтобы мантия осталась чёрной, как раньше — с алым крыланом. Без всяких сомнений — дома будет скандал. Но если Дженкинса ни уговорами, ни угрозами не вытащить уже из пылающего дыма пушечных залпов, какой у нее, в общем-то, выбор?

+1

15

Мечты — это вообще что? Вот он говорит, что хочет кубок — так он также говорил и десять лет назад, только про другую чашку, поменьше и с гербом замка на блестящем пузе. И? Говорил же? Добился же? Ну, молодец, возьми с полки пирожок или бутылку огневиски. А теперь стало можно просто из-за стойки достать тот самый чертов огневиски, когда уже просрал все на свете. И просто потому что наверно так научили когда-то — о чем-то мечтать, чего-то хотеть, светлячков ловить, вот он и продолжает по привычке. А нахрена, собственно, ему этот кубок? Призовые? Еще одна колдография в пророке? Громогласное “Я же говорил!”? Да, смысл, блин, чертов смысл, если после этого опять на это поле и в этот бар.
И тут Дженкинс моргает и смотрит на Руперта — так они же с ним одинаковые. Он внезапно находит себя барахтающимся в тине болота имени своей жизни и не понимает, когда успел туда упасть. Вот вроде только что обвинял другого человека в том, что тот ничего не хочет, а сам почти такой же. Почти — потому что вокруг руки все еще обвязана спасительная веревка мечты, не дающая утонуть в вязкой мерзости рутины, пока он барахтается — и порой топит себя еще быстрее. И несмотря на то, что будучи жутко пьяным, кристально четко (о, какая ирония) осознает, что мечты — все, что у него осталось, так хочется перестать всего этого хотеть хотя бы на секундочку… Закрыть глаза, и полежать, потому что он очень, очень устал. От того он и злится и на себя, и на эту брюнетку — оно все не получается, как хочешь, а еще и Марш сама себе на уме, противится его великолепным, успокаивающим душу Джима, идеям. От того и привычна бутылка в руке, заменяющая разом и отдых, и снотворное. Дженкинс закрывает глаза, продолжая слушать монолог Руби — под стать его длиннющей сказке про мечту. “Не умеют останавливаться,” — он мысленно ставит галочку напротив своего имени, — “Врут,” — и еще одна галка-птица, — “Боятся,” — Джим собирает комбо, и все галочки разлетаются, словно отпущенные снитчи.
И он понимает Руби. Как страшно может быть ей, и напротив, как хорошо и успокаивающе в Министерстве — да даже папа под боком, и можно все еще чуть-чуть быть маленькой девочкой. Можно возвращаться домой к маминым пирогам, и даже братец, пусть Роб иногда вообще не следит за языком, все равно в нужный момент и подставит плечо, и утрет слезы сестренки. И он знает, почему ее сегодня заманила к себе “Сломанная метла”, почему рука со стаканом раз за разом с благодарностью принимает новую порцию, — ее болото соседнее с ним, напротив владений Руперта. И у каждого свой выбор, но каким-то образом оказались все соседями. Дженкинс глотает огневиски и подливает еще раз девушке, гадая про себя — а у нее-то осталась веревка мечты, или все уже, иди ты, полоумный в свой огород? “Надо ли ей это”, “не надо” — сколько не пей, а вечер все та же бесконечная ромашка, и пусть даже уже Джим уже спросил ее, обругал, примирился — и все равно ничего не понял.
Эта бесконечная канитель вечера и эмоциональные виражи были похуже самой сложной игры. Он запутался в тактике, забыл про стратегию, и просто пытался не упасть — только держался вместо древка метлы за бутылку. А Марш сегодня снова была удивительно на своем месте — как тогда, когда они оба играли в одной команде. Вот вроде он старше и капитан, а она все равно ни черта не слушает его и вставляет свои три копейки. Вот вроде они партнеры — а так и гоняются вдвоем за одним бладжером наперегонки, ой, то есть идут к одной цели, но вечно не совпадают в порывах… настроения. Вот вроде он протягивает ей руку, чтобы помочь встать, а вместо этого получает в ответ надувшееся лицо, только отворачивается — а Марш запрыгивает ему на спину, чтобы донес до раздевалки. У обоих горят сердца, только оба могут спалить друг друга заживо. Надо это заканчивать. Не хочет — и нечего ему тянуть девчонку в свое болото, заражать своими ядовитыми мечтами и вдохновлять сторить воздушные замки.
Джим почти отставил бутылку и только хотел сказать, что пора закругляться на сегодня, как кто-то снова укусил Марш, и она чуть не оказалась у него на коленях — что она вообще опять задумала? Едва Джим успокоил свое сердце, она снова щелкнула пальцами и запустила мысли в пляс. Резко передумала или просто долго заводилась — он знать не мог, но Марш снова остановила стрелки часов этим вечером и взяла за руку, чтобы еще раз увести его за собой.
Растрепывая каштановые кудри, он следил за искорками-игроками, подчинявшимися дирижированию Руби, ее рассуждениям про тактику и приемы, и с ее каждым словом подходил все ближе к ответу на главный вопрос сегодняшней ночи. Пока он давал себе возможность усомниться, что может быть Руби будет лучше где-то там в маленьких душных министерских кабинетиках, она не переставала жить квиддичем. Пока они ссорились из-за его работы в “Пушках” — она все равно смотрела за его играми. Пока он ходил с тростью, она летала — и будь проклят гиппогриф, Джим был уверен, что не говорила она ему только потому, что берегла его, чувствовала себя виноватой и не хотела расстраивать.  И может, она сейчас здесь в Чадли, а не в “Гарпиях” совершенно случайно, потому что с ее боевым духом она могла вести за собой армию, не то что пройти собеседование в одну из лучших команд.
Пока Руби была увлечена тактикой, Дженкинс был увлечен наблюдением за ней — и видел не просто танец разноцветных искр, а ощущал свист ветра в ушах, ругань Марш, которая не дотянулась до блаждера, гул трибун и запах попкорна, смешивающийся со свежим ароматом травы после дождя. Чувствовал тяжесть грязной мантии и мозоли на руках, боль в плече и привычный гриф биты. Видел все то, что видела Марш, понимал, что нужно там бить ниже, а тут, если бы эта девчонка сыграла все-таки так грязно, как предлагала, орал бы на нее так, чтобы уши в трубочку завернулись. Она замолкает резко — и вместе с этим уходят и все видения. Светящаяся тактическая карта все еще висит перед их носами, подрагивая нетерпеливо, словно говоря — ну и что остановились? Джим моргает и смотрит еще раз на Руби. Кажется, он слышит, как бешено колотится ее сердце, мгновение назад наполненное страстью, а теперь испугавшееся собственной прыти. Его собственное сердце требует что-то с этим сделать, поддержать, продолжить, помочь ей остаться в воздухе, но Дженкинс не может не поддеть и не отомстить за все резкие перемены настроения. Он добился своего, но Марш честное слово задолбала играть на его нервах.
— Оооо, нет-нет-нет-нет-НЕТ! — Джим машет руками, распугивая оранжевые искры, и карта рассыпается в воздухе, — Никаких уроков тактики от диванных экспертов! — смеется парень и толкает Руби в бок, — ВСЕ! — это “все” звучит именно так, как может звучать решение очень пьяного человека в три ночи — как самое твердое и окончательное… до утреннего похмелья, — Я сказал — все! — он приземляет бутылку огневиски на стойку и не понимает, он действительно настолько пьян, или играет так натурально, что сам себе верит? — Кому-то пора баиньки, завтра в Министерство топать, а головка еще будет бо-бо…. А вот мы завтра соберемся командой — благодарю мисс Марш, я послушаю ваших советов, — Дженкинс отвешивает реверанс рукой в ее сторону, — и будем разбирать игру, кто там и что не так сделал! — Джим поднимает в воздух указательный палец и замолкает, пристально смотря на Руби. За насупленными бровями прячутся маленькие смешинки, а уголки губ изо всех сил противятся тому, чтобы не растянуться в улыбку, показывая чуть желтые зубы. Для пущей убедительности он молчит еще немного, а потом понимает, что если не продолжит ломать комедию, то лопнет от смеха прям там же.
— А если некая мисс хочет принимать участие в жизни команды и иметь возможность давать советы капитану, то прошу ознакомиться со списком свободных должностей в клубе и доставить свое резюме с совой на имя главного тренера Катрины МакКормак. Иж тут развелось всяких комментаторов, — с последней фразой Дженкинс отворачивается за стойку и выуживает дольку лимона.

+1

16

Только и остается, что надеяться на то, что успех, обещанный себе, матушке и всему враждебному миру, найдёт её в Пушках.

«Ненавижу, черт возьми, надеяться».

Только брать и уничтожать все помехи на пути у мечты капитана. Как в старые-добрые, новые-злые. Забыв про затяжной полет над пропастью в болотах. Снова сесть на метлу и, наплевав на запреты, пролететь над Косым. Прямо над морем из разноцветных голов, огибая острые верхушки шляп. Под боевой стук пустых стаканов взлетать всё выше и выше. Как в детстве – «Вверх!».

- ВСЕ!

Она оборачивается и долго смотрит на то, как раскачивается в приземлившейся на стойку бутылке, рыжее топливо её смелости. Мрачнеет и поднимается взглядом к решительной физиономии. «Министерство» раздирает нутро на куски, отдается в ушах звоном рвущихся мантий – черной с красным, зеленой с золотым – и рыжего шарфа. Сама не заметила, как распотрошила пылающий дар. Не успела остановиться, устремившись вперед и вверх на отполированной виски и смехом метле своей мечты.

- Я могу и не топать, знаешь ли, - осторожно пожимает она плечами, но швы уже разошлись, улыбка сползает с лица. Руби наблюдает за капитаном и чувствует, как кривит губами. Десяток бокалов спустя терпение - пустой звук. Два десятка лет спустя Руби не понаслышке знает – это покалывание в носу не предвещает ничего хорошего: Мерлин мой, Джим… - она падает лицом в ладонь и молчит. Наводит порядок в мыслях, но всё валится из рук.

Она давно не на третьем, а он всё ещё капитан. Она столько раз сдавалась, не могла удержать ниточку пути в руках. Он – стойко держался, пока жизнь вспарывала все мечты и планы без анестезии. Он, кажется, всё ещё верит в чудеса. Скрещивает пальцы. Надеется на лучшее. Она – давно смирилась с тем, что все будет так, как будет. Хоть пиши письма, хоть лично приходи к МакКормак – «Боже, МакКормак!» - на поклон. Детство, Хогвартс, нервяк на смотрах, жизнь на поле, ветер в волосах – всё это было, всё это прошло, всё это закалило бывших загонщиков Хаффлпаффа, о которых не ходят легенды лишь потому, что она прозябает в пыли Министерства, он – плетётся на дне рейтинга в мантии цвета старого огденского. И всё это неправильно. И кто-то один не на своем месте. Но они – два идиота – только и могут, что ломать комедию под небом Сломанной метлы.

- А-а-а-га, - наконец издает она чуждый этому вечеру и острый, будто наэлектризованный, звук – последний слог звенит будто бита под бладжером. Сминается под весом решения. Сминает цветастое полотно вечера и уносит за собой в долгую ночь, что на вкус как джин без тоника – горько, терпко, не уснуть до утра. Она приземляется ладонью Джиму на колено и двумя короткими, потусторонними хлопками командует – тормози, дружок, моя остановка: Развелось.

Пол недовольно скрипит, когда Руби спрыгивает со стойки. Руперт бренчит на гитаре утвержденный в 72-ом гимн Пушек, Руби аккомпанирует стуком ботинок по доскам. Черной стрелой рассекает она бар, заглядывая под столы и стулья. Аккуратно поднимает пушку на пустое место за большим столом. Отбивает руку недавнего громилы на подлете, не находит слов, когда в задний карман джинс влезает визитка с вычурным шрифтом, а на щеке остается след помады, что пометила, кажется, все бокалы в этом баре. Даже когда тощий ловец, наметанным глазом уловив ее цель, протягивает ей забившуюся в угол министерскую мантию, Руби не успевает остановиться на метле своей смелости. На полной скорости врезается ребрами в замотанный черным кулак и кашляет. Отказывается присесть, выпить воды, п р и т о р м о з и т ь. Руперт бренчит на гитаре.

- Эй, Джей!

Сердце замирает в полуметре от стойки, ноги – в полушаге. Кулак продолжает движение по инерции. Костяшками в кость. В баре становится тихо или это просто заложило уши. Сердце бьется как сумасшедшее - больно. Но разум чист, пуст и безмятежен. Решать вопросы кулаками всегда было проще для этой маленькой мрачной фигурки, которую в детстве дразнили сквибом и грачом. А после – спасались от обжигающего кости гнева на деревьях. Деревья чуть выше чем барная стойка. В семилетке чуть меньше гнева, чем в заточенном под скамейкой запасных бладжере по имени Руби Марш.

- Господи, ты в порядке? – мимолетно сдувает её с пути порывом испуганной заботы. Тянутся пальцы к лицу загонщика, который - вот недотёпа - позабыл, что есть в мире бладжер, который с детства рядили в платье и мантию. Которому сказали думать, что он – человек. Но позабыли научить тому, что люди – очень хрупкие. Особенно внутри.

Взгляды пересекаются и Руби отшатывается назад.

- Извини, я не… - Глубокий вздох наполняет горло ветром. Напоминает - сегодня она обещала быть честной: О, кого я обманываю – я хотела. Пиздец как хотела тебе врезать, Джимми Дженкинс.

Подхватив со стойки стакан, она опрокидывает огненную жидкость в горло и возвращает в пустоту стекла мрачный смешок. Обменивает последнюю дольку лимона на мешочек монет.

- Мне, если честно, нахрен не сдалась твоя команда, как и тебе – мои советы. Но я, конечно, передам домовику ваш адрес. Отправлю сову. А потом – еще раз, и еще, и еще, и – она останавливается на шестом "ещё" и долго сверлит взглядом глаза капитана. Отвлекается на недопитую бутылку поблизости, но командует себе – хватит. Засиделась. Достаточно. Хватит с нее этого виски, этой команды, этого бара. Капитан остаётся за скобками. Губы кривит недосказанность и горький привкус лимонной корки.

- Тебе это самому вообще надо, скажи мне? – стаскивая пропуск с шеи, она приземляется локтями на стойку, виском на ладонь – не сводит глаз с расцветающего под глазом космоса гематомы, - Чтобы с тобой опять спорили, требовали тренировок до зари, диктовали дыры в правилах? – припоминая комментарии Дженкинса о её «недостаточно чистом» стиле игры, Руби закатывает глаза и сползает ладонью к губам, что попали под неумолимую гильотину слов, - Не, ты не подумай – мне без разницы в какой мантии прикрывать твой зад. Этот увалень, - она кивает на мужчину с гитарой  и виновато улыбается, поймав его добродушный взгляд, - всё равно не справляется. Смотри какой удар пропустил! – виновато рассмеявшись в стойку, она вдруг выпрямляется и выглядит почти серьезно. Почти трезво.

- Джей, я не шучу. И не вру. И не преувеличиваю – я напишу. И вам, и Сорокам, и Гарпиям, и Осам и, - язык предательски заплетается – выдает волнение и градус вечера, - Но клянусь – если кто-то ответит мне раньше, чем ты, - она спотыкается об это «ты», запинается о взгляд родных глаз, - чем эта твоя МакКормак, я пойду. И на поле пощады не жди. Ни один целитель не вытащит тебя из койки.

Обещание дается тяжело – пальцы переплетаются, поднимаются к подбородку – через нос, по глазам, над ушами – чтобы вновь соединиться над первым позвонком. Еще один глубокий вздох и Руби выпускает себя из-под замка ладоней.

- А раз ты сегодня за стойкой – принеси мне щепотку летучего. Я и впрямь засиделась. Мне и правда пора домой.

«И черт с тобой, Джимми, будь что будет».

Отредактировано Ruby Marsh (2019-09-30 09:41:45)

+1


Вы здесь » the Last Spell » Прошлое » don't threaten me with a good time